Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

Я пригнулась, чтобы она меня не заметила.

— Мама! — заголосили дети. — У нас тут новая подружка! Она так здорово играет!

Я услышала вежливое приветствие Нгок и щелчки камней по палочкам — она ловко отбила их все. Дети заулюлюкали и захлопали в ладоши.

— Откуда ты? — спросила женщина.

— Мои родители умерли в прошлом году, тетенька. Я теперь странствую, ищу работу.

— Бедняжка. Выходит, у тебя нет дома? — спросила девочка из группки детей.

— Сейчас нет.

— Мам, можно она останется с нами? Ну пожалуйста! — взмолился мальчик.

— Вот еще глупости, сынок, — отчитала его женщина. — Нам и самим есть нечего. Не можем мы никого нанять.

— Я буду делиться с ней своим рисом! — вызвалась девочка.

— И я! И я! — вторили другие ребятишки.

— Я могу прикинуться вашей дальней родственницей, приехавшей в гости, — предложила Нгок. — Пожалуйста, тетушка. Я честная и работящая. Давайте я помогу вам присматривать за детьми. Я могу готовить и убираться. И рис сажать умею. Я буду делать всё, что скажете. Мне нужна только еда и местечко для сна.

— Хм-м-м, даже не знаю… мне надо сперва у мужа спросить.

— Папа согласится! Он вечно жалуется, что работы слишком много! — сказал мальчик.

— Я могу научить ваших детей читать и писать, — добавила Нгок. — Родители отправляли меня в лучшую школу. У меня даже частный преподаватель был. — В этих словах не было и капли лжи, и, произнеся их, Нгок расплакалась.

— Мама, мама, ну пожалуйста, разреши ей остаться! — взмолились детишки.

Когда я подняла голову и заглянула за изгородь, дочери там уже не было. Все ушли, оставив после себя лишь пустой двор.

МАМИНА ТАЙНА

Ханой, 1975–1976

Сидя рядом с дядей Датом и слушая его историю той ночью, я поняла, до чего же чудовищна война. Если она и не убивала тех, кого касалась, то забирала частичку их души, и снова стать целыми эти люди уже не могли. Раздался всхлип. Из мрака вышла бабуля с блестящим от слез лицом. Она раскрыла объятия и крепко прижала к себе дядю Дата.

— Какой страшный путь тебе пришлось пройти. Сынок, мне так жаль…

— Мне тоже, мама… мне жаль, что я не смог вернуться раньше.

— Это уже неважно. Ты ведь теперь с нами.

Дерево bàng покачнулось, и его ветки зашелестели по нашей крыше. На верхней ветке свили гнездо две коричневые птицы — я как-то видела их, — а теперь услышала, как они зовут друг дружку. Солнце еще не встало, но я видела свет впереди: раз дядя Дат теперь с нами, то наверняка и мама возвратится домой.

— Чаю? — предложила я.

Бабуля набросила куртку.

— Идите спать, оба. — Она потянулась к велосипеду, потом резко обернулась и улыбнулась сыну. — Нгок и Санг будут очень рады с тобой увидеться.

Когда я наливала воду в чайник, дядя Дат вдруг прочистил горло.

— Хыонг, окажи мне одну услугу.

— Конечно, — я кивнула, ожидая, что он попросит принести еще спиртного.

— Надеюсь, Нюнг уже не вернется. А если вдруг придет, скажи ей, что меня нет дома.

— Но почему, дядя?

— Понимаешь… Обстоятельства меняются. И люди тоже.

Я прикусила губу. Нюнг вчера выглядела такой несчастной.

— Прости, дядя, но лгать я не могу. Нюнг добра к бабуле, не то что жена дяди Санга. Она одна из немногих, кто по-прежнему нас навещает, несмотря на бабулину работу.

— Между нами всё кончено, Хыонг.

— Она научила меня ездить на велосипеде…

— Меня это не заботит, и я больше не хочу это обсуждать. Понятно?

Его слова прозвучали так резко, что я отвернулась.

Покончив с завтраком, я собралась кормить повизгивающих свиней, когда в дверь позвонила мама. Когда я впустила ее, щеки у нее были мокрые от слез.

— Хыонг, где твой дядя?

Дядя Дат сидел к нам спиной, неподвижно, точно статуя, застывшая во времени.

— Дат! — воскликнула мама и несмело шагнула к нему.

Дядя замер, а потом его плечи вдруг задрожали. Он вцепился в колеса своего кресла и развернулся. Солнечный свет окутывал его тело, лился на впалую грудь, прикрытую рубашкой, на ввалившиеся щеки под наметившейся бородой. На обрубки ног. На жуткие шрамы.

— Сестрица Нгок! — его губы изогнулись в улыбке.

Мама обняла дядю и глухо зарыдала.

— Ты дома! — она упала на колени и тронула культи. — Мне так жаль…

— Мама говорила, что ты была на фронте. Какое счастье, что ты выжила.

— Братец, лучше бы у меня отняли руки и ноги.

— Почему ты так говоришь, сестра? Что случилось?

Мама не ответила. Она поникла, точно на ее плечи вдруг опустилась ноша тяжелее ее самой.

— Сестра, скажи, неужто ты попала в беду? Рассказывай, — дядя Дат утер ей слезы. — Никаких секретов между нами, помнишь?

Мамин взгляд ясно дал понять — она хочет остаться с братом наедине. У нее есть тайна, в которую она не желает меня посвящать.

Свиньи стали повизгивать громче, настойчивее.

— Ох уж это зверье, — проворчала я. — Пойду покормлю их.

Я торопливо замешала свиньям еду и вылила в корыто. Тем временем мама разливала чай в гостиной. Я вытерла ладони о штаны и шмыгнула к себе в комнату. Дверь оставила слегка приоткрытой и приготовилась подслушивать. Впервые я порадовалась тому, что дом у нас маленький и расстояние между моей комнатой и кухней совсем невелико.

— Мама говорила, ты видел Хоанга, — начала моя мама.

— Мы были в одном тренировочном лагере у горы Ба Ви, сестра. Увы, перед отправкой на Юг нас разделили. Я встретил его несколько недель спустя, когда заболел малярией и отлеживался у дороги.

— Как он? Сколько вы общались?

— Он был в добром здравии и приподнятом настроении. За тот день, что мы с ним провели вместе, я успел насмеяться больше, чем за предыдущие месяцы. Он без конца говорил о тебе. Рассказывал, как однажды порвал на себе рубашку, чтобы только тебя впечатлить…

— Ты знаешь, куда он потом направился? Вы больше не виделись?

Судя по маминым вопросам, она не хотела больше обсуждать счастливые воспоминания, связанные с папой.

Нет, больше я Хоанга не видел, — признался дядя. — Он собирался на Юг, но куда — точно не знаю. Он сказал, что любой ценой постарается выжить, чтобы вернуться к тебе.

— Брат, я его не заслуживаю, — мамины слова были словно ножами, которые оставили во мне кровоточащую рану на годы вперед.

— Сестра, почему ты так говоришь? Что случилось?

— Этого я тебе сказать не могу.

— Почему?

— Потому что мне стыдно за себя.