Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

берегу Красной реки в окружении мужчин, женщин и детей. Все смотрели на меня и шептались. Мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. В глазах окружающих я была сумасшедшей, одержимой призраками. Одна из женщин посоветовала Зюйен найти шамана и сделать подношение, чтобы изгнать духов мертвых, укравших мою душу.

3/6/1975

Последние дни сижу дома, не смея выйти наружу. Утром мимо окна проходил мужчина. Он потерял обе руки. А ведь какой красавец. Те мужчины, с которыми я продвигалась на юг, тоже были хороши собой. Они шли с надеждой в глазах, песней на устах, со смехом в сердцах. А вот в госпиталях, где я работала, мужчины уже не пели. У одних внутренности лезли наружу из пробитых животов, у других руки и ноги висели на лоскутках, третьим обезобразило половину лица… Ненавидели ли они меня за то, что мне приходилось оперировать их без анестезии? Привязав их к самодельным операционным столам, я резала, резала и резала…. А вдруг можно было бы сохранить им конечности?

А еще были те, кого заживо поджарил напалм, и мои слезы не могли заглушить запах горелой плоти, поднимавшийся от их тел. Может, и их еще можно было спасти?

15/6/1975

Я готовила еду, когда из соседского дома послышались жуткие звуки. Мужчина пинал свою собаку и орал на нее. Ее вой напомнил мне, как я лежала на земле в джунглях со связанными за спиной руками. Как боль пронзала мои кровоточащие ноги.

— Твою мать! — крикнул мужчина и пнул меня в живот. — Ты друга моего убила!

Я свернулась клубком, твердя себе, что плакать нельзя. Иначе враг только порадуется. Я огляделась. Хижина, где мы оборудовали госпиталь, была неподалеку, и над ее крышей поднимался черный дым. Внутри у меня всё сжалось. А что же стало с теми, кто остался внутри?

Второй мужчина схватил меня за волосы.

— Покажи, где ты своих товарищей спрятала! — он дернул за волосы, запрокидывая мою голову, чтобы я видела местность вокруг. — Где они, черт возьми? — проорал он. — Показывай, и мы сохраним тебе жизнь!

Я зажмурилась, не веря посулам врага. Верить им было бы глупо. К счастью, убежище было далеко, по ту сторону хижины. Среди раненых скрывался высокопоставленный офицер, за которым, должно быть, и охотился неприятель. С ним оставался личный охранник, но что он смог бы сделать против стольких врагов — это всё равно что бросать яйцо на камни.

— А ну отвечай, шлюха коммунистическая! — новый удар по ребрам. И по лицу. Я не сдержала стона…

Дети Зюйен бросились ко мне, стали спрашивать, что стряслось. Стряслось ужасное. Может, я и впрямь одержима демонами. Может, они забрали мою душу и теперь я пустая ракушка, не больше.

Я прижала дневник к груди. Каждая клеточка моего тела наполнилась болью за маму. Я попыталась представить, какой ужас она испытала, но едва ли могла в полной мере его вообразить. Какая удача, что мама сумела спастись из цепких лап смерти и вернуться ко мне. Как храбро она поступила, не выдав своих товарищей! Мне не терпелось сказать ей, как же я горжусь тем, что я ее дочь.

Я склонила голову и прислушалась. За дверью тихо. Снова взглянула на часы. Время стремительно истекало. Я взяла дневник обеими руками и стала осторожно перелистывать странички.

17/6/1975

Прошлой ночью в мои сны с рокотом ворвались вражеские самолеты. Взрывы сотрясли джунгли. От дыма щипало глаза. В воздухе разлился запах смерти. Один из столбов, подпиравших наш госпиталь, упал на Зыонг, которой я только вчера зашивала живот. Рядом лежали останки медсестры Сань. Я понимала, что надо поскорее перевести раненых в убежище, но помимо воли выскочила из госпиталя на воздух. Подняла голову и начала что было сил кричать на трусливых врагов, попрятавшихся в своих самолетах высоко-высоко в небе.

Я снова проснулась от собственных криков. Как и каждую ночь. В голове больно пульсировало. Мне бы попить, но я не могла встать. Руки были липкие, как кровь медсестры Сань.

Вот бы разыскать пилота, который сбросил бомбу, убившую ее. Вот бы втереть кровь Сань ему в лицо, чтобы он ощутил вкус ее страданий.

20/6/1975

Зюйен сказала, что у нее на фабрике открылась вакансия и что она поговорила с начальством обо мне. И что я могу пойти к ним работать, если захочу. Особых навыков там не нужно, если ей верить. Я должна буду гладить свежепошитые вещи, складывать их и фасовать по коробкам. Сперва я покачала головой, но Зюйен сказала, что ручной труд пойдет мне на пользу, отвлечет от злых мыслей. «Нельзя же вечно на шее у матери сидеть», — добавила она. Эти слова глубоко отпечатались у меня в памяти. Она права. Я стала бременем для мамы, для Хыонг, для самой Зюйен — для всех.

Я спросила, можно ли взять пару дней на раздумья. Понимаю, что это хорошее предложение. Но я боюсь встречи с людьми. Боюсь их вопросов. Зюйен хотя бы не лезет мне в душу. Я подробно ей рассказала о своем путешествии на Юг, но о том, что мое тело осквернили, умолчала. И о ребенке тоже.

Нельзя ей об этом знать, а то еще Хоангу расскажет, когда он вернется. И тогда он больше не прикоснется ко мне. Кто захочет касаться женщины, которой овладевали другие мужчины?

Сегодня до крови растерла себе кожу. Хотела смыть с нее всю грязь, но уже слишком поздно.

21/6/1975

Меня навестила Хыонг. Она уже выше меня, и такая красивая — никогда бы не подумала, что у меня вырастет такая дочка. Ее кожа сияет юностью, а глаза светятся невинностью. В ней я вижу всё лучшее, что есть у Хоанга и меня. Вижу упорство и любовь к жизни.

Она была такая радостная. Я слушала ее нежный голос, пока она читала мне письмо от своего обожателя. И мне тоже так хочется признаться ей в том, что я ее обожаю, что я бесконечно ее люблю. И как так вышло, что я не могу сказать о любви родной дочери? В нашей семье принято показывать любовь, а не обсуждать. Мама никогда не говорит, что любит меня, но заботится обо мне, готовит для меня. А раз уж я не могу заботиться о Хыонг и кормить ее, стоило бы хотя бы сказать о любви, но у меня не хватает духу.

Как она, должно быть, меня ненавидит… Какой дурой считает. Я и впрямь сглупила, рассказав ей правду о том,