Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

1/7/1975

Заходила мама. Увидев ее костлявые плечи, я вспомнила строки из старого народного стихотворения: «Моя мать пожилая как зрелый банан, что на пальме висит — коль ее сдует ветер, она упадет, меня сиротою оставив».

Мама еще не старая — ей в этом году исполнится пятьдесят пять, но молодо она не выглядит. Я боюсь, что она в любой момент может сломаться под тем бременем, на которое я ее обрекла. Я ужасная дочь и виновата в том, что злилась на нее. Хотелось бы взять назад те слова, что я тогда выпалила, но они как вода — вытекая из рта, проливаются на пол. А еще они, словно ножи, оставляют незримые раны, что долго еще кровоточат.

Она приходила не обсуждать нашу ссору. А стала меня уговаривать отправиться с ней в город. Мол, она попросила известного знахаря мне помочь. Я села на багажник ее велосипеда и уткнулась лицом ей в рубашку. От нее пахло такой чистотой и свежестью… так свежо было на рисовых полях в деревне, где прошло мое далекое детство. Таким свежим был смех моих братьев и сестры. Я зажмурилась и увидела улыбающиеся лица Тхуана, Дата и Миня. Не могли они погибнуть. Они должны вернуться ко мне.

В Старом квартале я наконец подняла голову. Наш велосипед проезжал мимо крошечных переулков. Когда-то мы с Хоангом их все истоптали. Здесь, под изогнутой крышей храма Бать Ма, он сказал, что хочет на мне жениться. Его поцелуй до сих пор горит на моих губах. Когда же он вернется? Поцелует ли меня еще хоть раз?

Будет ли в моей жизни еще хоть один денечек, когда я смогу не страдать?

На подъезде к улице Традиционной медицины я уловила аромат трав и содрогнулась. Меня снова унесло на горы Чыонгшон, и я увидела госпожу Нино, готовившую в глиняном горшке снадобье из трав, растущих в джунглях. Следом она налила густую жижу в миску и поставила передо мной. Спросила, уверена ли я. Вместо ответа я посмотрела на свой живот. Внутри меня жило крохотное тельце. Моя плоть и кровь, мой ребенок. Слепящие слезы навернулись мне на глаза, когда я глотнула горького варева. Я убивала ребенка. Своего ребенка.

— Хыонг, ты что делаешь?! — Я вздрогнула, подняла глаза и увидела маму. Она вырвала дневник у меня из рук. — Как не стыдно?

— Мама…

Она поднесла дневник к лицу и закричала — так громко, что я отшатнулась:

— Мои мысли — это мое личное!

Пока я думала, что ответить, она схватила свои сандалии и швырнула в меня. Я увернулась, и они с глухим стуком врезались в стену у меня за спиной.

Мамино лицо покраснело, волосы растрепались. Я так давно искала прежнюю маму и, как мне казалось, мельком увидела ее в дневнике, а в итоге столкнулась нос к носу с совсем чужим человеком. Только чужая женщина захотела бы меня ударить. Только чужая женщина забеременела бы от другого мужчины, а потом сделала бы аборт, чтобы скрыть свои грехи.

— Ты детоубийца! — услышала я собственный голос. — Ты предала папу! Вот погоди, я всё ему расскажу!

— Прекрасно! Иди найди его! И расскажи. Давай!

Хлопнув дверью, я побежала сама не зная куда, лишь бы убраться подальше от родной матери. Я не желала больше видеть ее лицо.

Меня душили слезы. Пришлось сбавить шаг. Я добежала до самого моста Лонгбьен, перегнувшегося через Красную реку, точно скелет. Может, мой папа умер. Может, река унесет меня к нему.

Я зажмурилась и увидела бабулю еще маленькой девочкой, услышавшей страшное предсказание. Увидела маму в джунглях, пьющую травяной отвар, чтобы убить ребенка. Мы все — многие поколения семейства Чан — прокляты. И пора положить конец проклятию. Я подалась вперед.

Воды реки струились передо мной. Я всматривалась в ее быстрое течение. Мы с Тхюи не раз приходили сюда, свешивали ноги в реку, смеялись — этот смех до сих пор звенел у меня в ушах. Теперь же друзей у меня не осталось. Как не осталось и семьи, которой я была бы небезразлична.

— Хыонг! — кто-то схватил меня за руку и оттащил назад. — Мне так жаль…

Я оттолкнула маму и быстро зашагала вперед. Никакие слова уже не могли искупить того, что она сделала.

Она обогнала меня и перегородила мне дорогу.

— Ты нашла корень моих бед, но это лишь часть правды. Пожалуйста… дай мне всё объяснить.

Мы зашли в чайную и сели за столик в углу. Мама заказала мне стакан соевого молока, но я даже к нему не притронулась.

— Обещай, что ответишь на все мои вопросы, — сказала я.

Мама кивнула и огляделась, хотя в чайной не было ни души: хозяйка вышла на улицу и завела беседу с соседками.

— Кто отец ребенка?

Мама стиснула свою чашку чая. Костяшки ее пальцев побелели.

— Сама… сама не знаю.

— То есть как это — не знаешь? — К горлу подкатила тошнота. Мама опустила голову. Губы у нее были плотно сжаты, точно створки раковины какого-нибудь моллюска. — Говорила, что всё мне расскажешь, а теперь не можешь. А всё потому, что ты предала па…

— Прошу тебя… — мама вскинула руки. — Правда только сильнее тебя ранит.

— Ранит? Что может быть хуже, чем знать, что у тебя был ребенок от другого мужчины?

Мама поморщилась. Потом открыла рот, но вместо слов с губ сорвался исступленный смех.

— А если отцом ребенка оказался враг, что ты скажешь?

Я уставилась на нее. Не может же быть, чтобы она сошла с ума.

— Ты права, — мама кивнула. — Я и впрямь предала твоего отца, потому что мне не хватило сил дать им отпор.

— О чем ты? Кому это — им?

Мама схватила меня за ворот рубашки и притянула к себе.

— Враги… толпа мужчин… поймали меня… и делали со мной страшные вещи. Один из них… и есть отец ребенка.

Я покачала головой, отказываясь поверить ее словам.

Мама отпустила меня и закрыла лицо руками.

— Если тебе так уж важно, это были вьетнамцы. Они говорили на южном диалекте.

Я зажмурилась. Страшно хотелось, чтобы всё кругом потонуло во мраке, уменьшилось и исчезло. Забрав меня с собой.

И по сей день я жалею, что нельзя вернуться в тот миг, когда мама застала меня со своим дневником. Надо было самой догадаться из прочитанного, почему она сделала аборт. С другой стороны, я тогда была пятнадцатилетней девчонкой, которая еще даже не целовалась