Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

Дядя Дат беспокойно заерзал на стуле. Несколько раз он оборачивался и смотрел на кухонный шкафчик. Перед ним стоял стакан воды, и он то и дело вперял в него взгляд.

— Что-то случилось? — Нюнг коснулась его руки.

Он покачал головой.

— Сестрица Нгок… Можно мне немного спиртного?

Он повернулся к возлюбленной.

— Я тебе не говорил… у меня… гм… есть проблемы.

Она положила палочки.

— Да, дорогой, твоя мама рассказала. Расстаться с этим пристрастием будет непросто, но, надеюсь, тебе удастся.

Мама ушла на кухню и вернулась с бутылкой.

— Только не ставь ее передо мной, сестрица, — попросил дядя. — Хватит и маленького стаканчика.

Приняв у мамы стакан, дядя Дат понюхал его содержимое, а потом влил в себя одним глотком и закрыл глаза.

ЦЕЛЬ

Тханьхоа — Ханой, 1955–1956

Гуава, в тот день я стояла у густой лиственной изгороди и со спящим Сангом на руках ждала твою маму. Чтобы не вызывать подозрений, я опустилась на корточки у дерева напротив дома и вытянула руку. Я была попрошайкой, выпрашивающей надежду.

Прошло немало времени, прежде чем Нгок наконец появилась, ведя за руку маленькую девочку. Они обе побежали, пригнувшись.

— Старшая сестренка, а мы разве не в доме должны прятаться? — со смехом спросила девчушка.

— Никто этого не говорил, — Нгок покосилась на меня. Ее чисто вымытые волосы гладко струились по спине. Лицо, на котором уже не осталось ни следа от пыли и слез, сияло. В чистых штанах и рубашке она была свежа и прекрасна, как цветок жасмина.

— Скорее, сестренка! Вон за то дерево! — Нгок указала вперед, куда-то за мою спину. Девчушка побежала к дереву, а моя дочь замешкалась и нырнула рукой в кармашек на поясе. В пальцах у нее мелькнуло что-то белое.

— Я получила работу, мама. — Она бросила мне в ладонь два шарика вареного риса. — Иди. За меня не волнуйся. Я разыщу Тхуана при первой же возможности.

— Нгок, ты уверена? — ответа не последовало. Нгок уже убежала от меня, спеша к своей новой сестренке.

Я продолжила путь в Ханой с Сангом на поясе. Теперь, когда я растеряла по пути четырех своих детей, я была точно бабочка, лишившаяся крыльев, словно дерево, сбросившее всю листву и ветви. Ум мой был затуманен чувством вины, но ноги шагали вперед. Я наказывала себя тем, что шла без отдыха днем и ночью. Чтобы хоть как-то поддерживать силы, я ела траву, рисовые ростки, всё, что удавалось украсть с полей. Санг питался моим молоком и жалкими крохами еды, которые я находила. Погода портилась, и я закутала его в кусок ткани, который мне дала госпожа Ту. От знакомого запаха на глаза навернулись слезы. Но я понимала: нельзя себе позволить ни одной слезинки — если я хочу увидеть Миня, Нгок, Дата, Хань и Тхуана, надо спешить.

Мы двигались без остановки, но все же недостаточно быстро. Кратчайший путь в Ханой пролегал вдоль национальной магистрали. Как-то раз, ранним утром, я в очередной раз вышла на нее и попросила меня подвезти. В этот час на дороге было пустынно, машины и повозки, запряженные буйволами, появлялись редко. Мало кто тормозил рядом со мной, когда я махала рукой и окликала водителей и кучеров, да и те немногие отказывались пустить меня к себе. По дороге встречались блокпосты, и везти с собой женщину без документов было рискованно.

Поэтому мне пришлось и дальше идти пешком по грунтовке, проложенной вдоль шоссе. И тут я кое о чем вспомнила. Представляешь? в безумном водовороте мыслей я совсем позабыла, что у меня при себе есть кое-что очень ценное.

Зайдя за куст, я стянула с себя коричневую верхнюю рубашку. А потом, затаив дыхание, сняла шелковую блузку. Та испачкалась и пропиталась потом, но не испортилась. Мой брат подобрал превосходный материал, да и рубаха, надетая сверху, защитила ткань.

Я уткнулась в блузку лицом, и в памяти мгновенно ожило ласковое лицо Конга и его улыбка. Я надеялась, что господин Хай сумел забрать его тело и похоронить. Я представила, как погиб мой брат, и ощутила его боль. Разве можно было помыслить, что нашу семью ждет столько страданий? Впрочем, все, кого я знала, потеряли кого-то из близких. Я гадала, когда же этот круговорот насилия прервется.

Отыскав ручей, я окунула блузку в воду и начала стирать. Изысканная зеленая ткань блестела в лучах солнца, высвечивавшего слово «Phúc» — «Благословения», — вытканное на шелке несчетное множество раз. Я повесила блузку на предплечье и двинулась дальше, придерживая второй рукой Санга. «Cái khó ló cái khôn» — «трудность порождает мудрость». Как знать, может, блузка станет счастливым билетом, что приведет нас в Ханой.

Твой дядя Санг был славным малышом. Он указывал пальчиком то на цветы, то на бабочек, то на машины и повозки, ползущие по магистрали, точно жуки, и что-то лопотал. Вдруг он ткнул на дерево у дороги. А потом, когда мы подошли ближе, указал на пару бамбуковых корзинок, стоящих по соседству. В них небольшими кучками были сложены плоды гуавы, апельсины, немного плодов арековой пальмы и листьев бетеля. Рядом лежали веревки, крепившие корзины к бамбуковому шесту. Хозяйка корзин сидела у дерева, прижавшись к нему спиной, и обмахивалась шляпой.

— Здравствуй, сестра! — я села рядом с ней. Санг выполз у меня из рук и поспешил к корзинкам.

— Не трогай! — я оттащила его в сторонку.

— Пусть угостится, — женщина взяла золотистую гуаву, проверила, спелая ли она, и дала Сангу.

— Ổi, ỏu[35] — залепетал он и захлопал в ладошки. А потом вонзил свои детские зубки в мякоть.

— Вот ведь милашка! — женщина потрепала его за щечку.

— Уж не с рынка ли ты возвращаешься, сестра? — спросила я.

— Всё так… но покупателей сегодня толком и не было. Наоборот — все спешили продать то, что выросло у них в полях и садах.

— Сестра, послушай… А можно тебе кое-что предложить? — Я достала блузку. — Это шелк, который спряли в деревне Ванфук, — я провела тканью по ее щеке.

— Какой мягкий! — женщина улыбнулась. — Я слышала о нем, и мне всегда было любопытно, какой же он на ощупь!

— Это подарок моего брата, и он мне очень дорог, — сказала я, и к горлу подкатил ком. Мне совсем не хотелось расставаться с последним напоминанием о Конге, но я понимала — у меня нет выбора.