Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Нет, — она оттолкнула мои руки и смерила меня взглядом.

— Сестра… клянусь, я ничего не крала. Брат заплатил за блузку огромную цену.

— Тогда почему ты хочешь ее мне отдать?

— Согласишься ли ты обменять ее на свои корзинки и шест?

Женщина уставилась на меня.

Я выдержала ее взгляд.

— Сестра, мне очень нужна работа. Я хочу заработать себе на хлеб этими корзинами и шестом, — я протянула ей два цента. — Этого и блузки хватит?

Я потянула ее за руку и заставила примерить подарок Конга.

— Đẹp quá![36] — Санг захлопал в ладоши, любуясь женщиной.

Та со смехом покружилась в обновке. Взгляд у нее просиял, и я сразу поняла: сделке быть.

— Ah, vui, vui![37] — довольно лепетал Санг, сидя в передней корзине и покачиваясь в ритме моих шагов. За спиной у меня легонько подпрыгивала вторая корзина, наполовину заполненная апельсинами и гуавами.

— Сиди спокойно, — велела я ему. Сперва я шла медленно, но потом прибавила шагу, а Санг уселся, как Будда, и обеими руками вцепился в веревки. Запрокинул голову и стал со смехом глядеть на стайку птиц, широким клином летящих по ярко-синему небу.

— Санг, ты умница. Сиди спокойно, и мы в два счета доберемся до Ханоя. — Я прибавила шагу, держа курс на магистраль. Теперь, с корзинами и бамбуковым шестом, у меня появилась веская причина путешествовать по дороге — ведь я спешила в ближайший город, на рынок. И можно было надеяться, что никто не станет донимать бедную крестьянку с ребенком, пустившуюся в путь в такой холод.

— Ai тиа ổi đây, cam đây?[38] — протянула я нараспев. Изо рта у меня сочился красный сок. Чтобы хоть немного затемнить свои белые зубы, я жевала листья бетеля. В обмен на блузку и деньги женщина отдала мне всё содержимое своих корзин. Доход от продажи этих гуав и апельсинов должен был составить мой стартовый капитал.

— Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây, — повторил за мной Санг, радуясь новому способу путешествовать. Звук «đ» пока ему не давался, поэтому речь его звучала потешно.

— А ну, с дороги! — раздались крики сзади. Я обернулась и увидела повозку, запряженную буйволом, а в ней — несколько женщин и мужчину.

— Брат, сестры… вот гуавы из моего сада… сладкие, как мед! — выкрикнула я.

— Ai тиа ổỉ ‘ây, cam ‘ây! — воскликнул Санг и захлопал в ладоши.

— Какой милый мальчонка! — воскликнула женщина, и ее спутники рассмеялись.

Повозка затормозила. Женщины спрыгнули на землю и подошли к нам.

Но я их уже не видела. Мой взгляд задержался на запыхавшихся буйволах. У повозки стоял папа и улыбался мне. Папа!

— Сестра, почем штука? Ты что, оглохла? — женщина дернула меня за рукав.

Я моргнула, и папа исчез.

Меня снова дернули за рукав, и я обернулась.

— Прошу прощения. Два цента за штуку.

— Как дорого! — воскликнула другая женщина.

— Довезти их сюда не так просто, сестра. Они мягкие и сочные.

Женщины покачали головами. Но тут мне на помощь пришел Санг.

— Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây! — он захлопал в ладоши, а на щеках проступили глубокие ямочки.

Женщины снова рассмеялись.

— Ладно, давай нам три апельсина и две гуавы. Купим, но только из-за этого прелестного малыша. — Женщина расстегнула булавку на кармане и достала оттуда стопку монет.

— Это всё твоя заслуга! — я опустилась на колени и обняла сына, когда повозка отъехала на порядочное расстояние. — За считаные минуты мы заработали аж на две порции лапши!

В тот день мы продали всё, что у нас было. Заработанных денег хватило бы на двадцать мисок лапши, Гуава.

Несколько недель я бродила по городам, стараясь заработать как можно больше. На блокпостах нас постоянно останавливали, но я подкупала стражников деньгами или фруктами и всякий раз убеждала их, что и впрямь иду на рынок в ближайший город. И Санг вносил свою лепту, очаровывая всех. Да, Гуава… сейчас твой дядя стал уважаемым и серьезным юношей, но когда-то он был очаровашкой, моим неунывающим помощником.

За новыми товарами нам приходилось ходить в соседние деревни. К тому времени зубы у меня уже были алыми от бетеля, а кожа — загоревшей. А еще я очень похудела. Теперь моим преследователям непросто было меня узнать. Но опасности по-прежнему окружали меня, точно острые шипы. В окрестностях Ханоя мой акцент, выдававший во мне жительницу центрального региона, слишком сильно отличал меня от остальных.

Я старалась подражать акценту северян и говорить как можно меньше.

На вырученные деньги я купила нам сандалии, побольше теплой одежды и шляпу для Санга. Теперь, когда твой дядя целыми днями просиживал на солнце или под дождем, она была ему нужна. Но почти всегда он сдвигал ее на затылок, чтобы очаровать покупателей. Именно из-за него все охотно покупали наши фрукты. От своей старой шляпы я избавляться не стала. Ее ведь мне нашли дети, и всякий раз, когда я ее надевала, я слышала их голоса, побуждавшие меня идти вперед. По итогам долгих размышлений я укрепилась во мнении, что помочь нам может только учитель Тхинь. Они с папой были так близки, что он даже останавливался дома у моего бывшего учителя, его жены и двух детей, когда приезжал в Ханой.

Надежда освещала мне путь. Иногда, когда я позволяла себе выспаться как следует, я заходила в деревни и просила жителей пустить меня к себе переночевать за плату. В округе орудовало немало воришек, но многие встречали нас с распростертыми объятиями. Мы спали на земляном полу, или, если удача нам улыбалась, на подстилке из соломы. Когда я вспоминаю о тех днях, я даже скучаю по запаху рисовой соломы. То был волшебный аромат, аромат сна.

Я всё шла, шла, шла. И повсюду искала Миня, но тщетно.

К вечеру сил совсем не оставалось. Нередко на меня накатывало отчаяние. Даже сейчас во сне я порой шагаю с бамбуковым шестом на плече и тяжелыми корзинами, а дорога передо мной тянется до самого горизонта. Я просыпаюсь с мокрой от пота спиной.

Однажды, по пути в очередную деревню, на меня накатили рыдания. Вокруг шелестели своими тоненькими зелеными ручками рисовые стебли, напевая самую утешительную из колыбельных. Я подумала о том, что всякий раз, когда люди нас предают, именно природа приходит на помощь.

Желая уподобиться ей, я тоже начала петь, совсем как рисовые стебли. Я пела Сангу и самой себе. Пела вслух и про