Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Однако шедевр деревянного зодчества не обеспечивался электричеством, и, войдя с фонарями внутрь, мы поначалу растерялись от обилия дверей и лестниц.

Поднявшись по одной из них в правую часть строения, я попала в сени. Большая тяжелая, обитая клеенкой дверь вела оттуда в избу. Массивная дверь поменьше, висевшая на кованых петлях, открывала вход на поветь, где лежали остатки старого, рассыпавшегося в пыль сена.

Вторая лестница вела в клеть, где стояли крепкие резные сундуки. Третья, от клети, – на чердак.

Я робела, чувствуя себя посетительницей музея или участницей исторических реконструкций, но продолжала впотьмах исследовать пристанище.

В левой части дома находились амбар и глубокий погреб с остатками снега, служивший холодильником. Середина постройки, – огромное крытое помещение, похожее на гараж, – называлась оградой.

Не разбирая вещей, мы с Алексеем устроились на подвернувшейся в темноте односпальной кровати и мгновенно забылись.

Нам снилось одно и то же: тихие протяжные мелодии и дом среди облаков. Безграничное бело-розовое пространство окружало нас со всех сторон…

Утром, отыскав среди затасканной одежды спортивный костюм, я вышла на улицу в поисках воды. Возле колонки неспешно беседовали две загорелые русоволосые женщины и высокий крепкий старичок, державший в руках корзину грибов.

Я поздоровалась. «Здравствуй, новожилка», – приветливо ответила одна из вятчанок – круглолицая, синеглазая. Они с любопытством оглядели меня и спросили, как мы с Лешей спали на новом месте. Казалось, они всё уже знали о нас. Я ответила, что сон был крепким и приятным, и обмолвилась о странных видениях. Собеседники многозначительно переглянулись.

«Ооо, девка, – протянул, подмигнув мне, дед, – не ты первая, не ты последняя… Послушай…»

В далекие времена в деревне не было воды, и жителям приходилось возить ее бочками из ручья. Это было неудобно, и на усадьбе, которую мы сняли с Алешей, решили выкопать колодец.

Ключники, как называли искателей подземных ключей, наткнулись на уходящую во все стороны каменную плиту. Они начали пробивать ее в надежде добраться до воды и несколько дней упрямо долбили камень. Однако из открывшегося в конце концов отверстия ударила не вода, а сильный ветер, сорвавший с мужиков шапки.

Глубину провала пытались измерить, опуская в него длинные веревки и лески с грузилами. Все предметы безнадёжно повисали в пустоте, а сбрасываемые вниз камни не поднимали шума.

Под усадьбой находилась огромная пещера, скорее всего – часть неведомого лабиринта. Пытаясь найти подземную реку, ключники обнаружили очередной подземный провал, которых немало встречалось в Вятке. О существовании пустот жители знали и опасались их, как всего неизвестного.

«Слава Богу, сюда не добрались ученые, – воскликнула я. – Вот где был бы простор для захоронения отходов!»

Мысль о нечаянно открытой пустоте не давала покоя хозяевам дома. Они видели сны, похожие на мой, и не захотели жить над пещерой.

«А что здесь такого? – спросила я. – Между ней и строениями – большой слой земли и камня. Опасности нет. Под любым другим домом может оказаться такая же пещера. Наверняка лабиринт протянулся под всей деревней».

«Живи, мы будем рады, – улыбаясь, погладила меня по плечу румяная, одетая в серый брючный костюм женщина. – Нарожаете детишек».

«У нас хорошо, – добавила ее сестра, – школа в двух километрах, и работа найдется в соседнем селе».

«Алеша – моряк, – улыбнулась я, – но мы подумаем».

Хозяева покинули дом, и за долгие годы пустования никто не купил его. Он несколько обветшал, немного просел назад, пропах сыростью, однако сохранил величавый вид и снаружи, и внутри.

Добротные стены, большие печи, огромные крепкие полати, высокие потолки делались когда-то для настоящих богатырей и их красавиц. Витиеватые деревянные кружева и фантастические фигурки по-прежнему покрывали наличники и углы дома, придавая ему сказочный облик.

Усадьба утопала в желтой листве, дарила своим постояльцам сладкие сливы и крупные румяные яблоки. Я чувствовала себя и Алёнушкой, и Машенькой, и всеми героинями русских сказок поочереди, протягивая руки к плодам и глядя в низкое, кажущееся близким ярко-голубое небо.

Ветряной колодец обнаружился в углу огорода. Из глубокой ямы, поросшей земляничными листами, дул нескончаемый ветер. Он издавал мягкие протяжные звуки, словно неведомый дух пел колыбельные песни. Я попыталась забросить туда охапку опавшей листвы, но она резко разлетелась в стороны.

Я подумала о том, что однажды какие-нибудь мальчишки непременно соберутся обследовать пещеру, и их не остановят увещевания старших. Впрочем, я сама была не прочь это сделать и уже представляла, сколько простора для будущего творчества находится под землей. Кроме того, благодаря геоособенностям в этой удивительной местности не было змей: их отпугивали журчание подземных вод и трели Поющего Духа.

«Дом нашего ребенка, – внезапно подумала я. – Дом его детей… Сюда будут приезжать наши потомки с разных концов света – так же, как мы».

По растрескавшимся на ветках сливам ползали полусонные осы… Я смотрела на них и не знала, как сказать Алёше о главном – о том, что у моей любви к нему появилось физическое продолжение.

Я никогда не мечтала о детях. Беременность, токсикоз, роды, возня с младенцами представлялись чем-то чуждым, что не должно было коснуться лично меня – как война, как авиакатастрофа… Я вовремя не доиграла собственное детство и потому ревновала к чужому, не хотела быть мамой. Став независимой благодаря возрасту, я создала себе новое, усовершенствованное детство и с наслаждением в нем резвилась. Я боялась, что его отнимут.

Ради чего я должна вновь его потерять? Ради того, чтобы неизвестные люди, которых я не выбирала, отнимали время, здоровье и всё немногое, что у меня есть? Чтобы я не могла заниматься тем, к чему лежит душа?

До тошноты, до ряби в глазах ухаживать за ними, следить, чтоб не расшибли свои черепушки и не засунули пальцы в розетку, в кипяток, в дверную щель… Похоронить свою личность, зная, что пришельцы не оценят мою жертву и даже не заметят ее… Нет! Меня всё это нисколько не умиляло. А требовать от детей благодарности, растить их, скрепя сердце, ради мифической старости смешно и глупо.

«Дети нужны тем, – полагала я, – кто ничего из себя не представляет и кому необходимо оправдать существование – хотя бы в собственных глазах. Я ничтожен, но я произведу на свет детей, и они…» И так бесконечно».

Я вспомнила ташкентскую пирамиду. Некие «они» непременно дотянутся до солнца! А кто сказал, что «они» – это не я, не мы с Алешей?

У кого не сложилась жизнь, кому нечем больше заняться,