Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Горячий, плотный, физически ощущаемый воздух отнимал силы и интерес к новой местности, колыхался, искажая очертания предметов. «Этим маревом не дышать, а кусать его, как суфле… Спасибо, что сейчас не июль, – Алексей вытирал лицо влажной салфеткой. – Я уже с сожалением вспоминаю лужи под ногами… Вернемся – и сразу купаться!»

Издалека песок казался слежавшимся и плотным, однако ноги увязали в нем по щиколотки. Местность выглядела однообразной, можно было заблудиться в пустыне, и мы побрели назад.

«Было много случаев, – вспомнила я, – когда людей не находили – ни с воздуха, ни с земли. Машины, пешеходы уходят в пески и растворяются, словно их не было. И никогда не узнать, что с ними случилось. Как в Бермудах». – «Не дрейфь, паникер, пустыня не причинит тебе зла», – Алеша ласково провел рукой по моей спине. Склонив, словно нечаянно, голову к его плечу, я вспомнила происшествие в самолете и снова подумала: «А в самом деле, какая разница…»

Недалеко от лагеря двугорбый верблюд важно повернул к нам голову. Я потянулась к его чубчику, чтобы ощутить ладонью свалявшуюся шерсть, но батриан недовольно открыл пасть. «Отойди, – сказал Скала, – говорят, плевок верблюда – как удар кулаком». – «Чувствует, что хозяева планируют его съесть», – поёжилась я. Однако, когда мы впервые уселись на верблюдов и поплыли через пески, – покачиваясь, словно в кресле, между светлых горбов, – чувство страха исчезло. Чуткие, приятные на ощупь животные оказались настоящими кораблями пустыни.

* * *

Мы попали в самобытный, удаленный от цивилизации мир. Тихие закаты, восторженные рассветы, ночные прогулки, удобные юрты, искренние улыбки кареглазых хозяев создавали ощущение рая. Близость к природе, жара, пресная и чистая вода Айдаркуля постепенно расслабляли и успокаивали нас обоих.

Однажды, сидя на пляже и уплетая очередной кусок баранины, Алеша спросил: «А не поехать ли, раз уж мы здесь, в Бухару и Хиву, куда ты изначально собиралась? Без этого впечатления о поездке не будут полными».

В серых глазах сияли хитрые огоньки: он хотел продолжать путешествие.

«Темно-серое море, словно пучина глаз, – с улыбкой подумала я. – В северном море отражается южное солнце».

«Что улыбаешься? – спросил он. – Признайся: тебе нравится быть со мной!» «И разве это – не счастье!» – пело мое наивное сердце.

Бухара-Хива

Поздним вечером, обернутая полотенцем, я лежала в отеле солнечной Бухары на огромной цветастой кровати и тихо таяла от того, что Алексей сидел рядом. Я тайком рассматривала его обгоревшую на солнце шею и мелкие дыры на его истерзанной за две недели оранжевой футболке. Начинала считать светлые волоски на его голых коленях. Казалось, я могла провести так всю жизнь.

Алеша жевал самсу. Я пыталась зайти с ноутбука в Интернет и болтала все, что приходило в голову, пока не вспомнила о новорожденном ребенке. Некрасиво было уехать в такой момент. Но Скала оборвал меня, взяв за руку: «Зачем же ты собралась одна в Ташкент? Разве не понимаешь, что значишь для меня?».

Кровь застучала в висках: «Все-таки любит…» Но я отняла руку и ничего не ответила. К горлу подступил тяжелый ком. Казалось, оставшееся на Родине прошлое догоняет нас, разрушает наш воображаемый союз, и говорить о любви уже поздно.

…Утром мы подошли к крепости Арк. Когда-то она состояла из канцелярии, дворца приёмов, зимней и летней мечетей, монетного двора и других нужных эмиру сооружений, но сохранилось немногое. Территория была обнесена мощными светло-коричневыми стенами с многочисленными конусообразными башнями. Извилистая дорога вела из нижней части крепости к цитадели на вершине горы.

«Это здесь при входе висела кожаная плеть – символ эмирской власти?» – спросил Скала, чтобы поддержать разговор. Притворяясь веселой, я стала рассказывать ему про гаремы властителей и археологические находки.

На обратном пути мы заглянули в медресе Чор-Минор, внутри которого оказался магазин тканей и тюбетеек. Девушка-продавец, она же смотрительница музея, разрешила подняться наверх.

Узкие ступени по спирали уходили в темноту, и лишь под куполом через маленькие зарешеченные оконца внутрь минарета проникал скудный свет.

Секунду поколебавшись, я шагнула вперед и побежала по лестнице – в стремлении быстрее увидеть солнце. Однако под сводом башни закружилась голова, и я прислонилась к стене. «Осторожнее, зайка», – шепнул запыхавшийся Алексей.

«Ничего, – ответила я, отдышавшись. – А знаешь, четыре минарета этого медресе символизируют части света! Которые, как все люди, велики и равны. У всех одно небо над головой и одна земля под ногами…»

«Как хорошо, когда рядом есть личный экскурсовод», – грустно ответил Скала и осторожно обнял за плечи. Я прижалась к нему, не в силах сопротивляться. Теплые губы нашли в полутьме мои…

Радость первых прикосновений – как поцелуй июльского ветра. Хотелось лететь, повинуясь переполнявшему воздушному чувству, и душа разрывалась от невыраженной нежности.

Смущенные, мы вышли из минарета и поехали на вокзал – к Хивинскому поезду.

Вскоре, устроившись у окна купе, я наблюдала рождение пустыни. Деревья становились ниже, обнажалась блеклая почва, начинались кустарники. Затем исчезла последняя трава, уступив место жесткой щетине саксаульников. Смеркалось. Разговаривать не хотелось. Я вспоминала вкус милых губ. Казалось, этот сон больше не повторится, но разноцветные фейерверки разрывали душу предчувствием. Алексей тронул мой локоть: «Любимая!!! Посиди со мной…» Я не успела ответить. Скала притянул к себе, я оказалась у него на коленях и почти задохнулась от остроты своих чувств… Бордовая с белыми цветами широкая юбка разлетелась в стороны. Крепкие красивые руки обняли мою поясницу…Сквозь тонкие ткани ощущалось мужское великолепие, которого женский пол и боится, и жаждет. То была минута перед шагом в манящую неизвестность, где любовь меняется: может быть, начинает двигаться к краху, может быть, – становится приземленной страстью, а быть может, – перерастает в нечто большее, где друг без друга нет жизни. От чего это зависит: от бога, от судьбы, от характеров или сути первоначального чувства? Тончайшие эфирные материи, неподвластные никакому анализу, полностью подчиняют себе людей.

Внезапно я поняла, что раньше почти ничего о любви не знала. Движения души и тела слились. Я утопала в золотом сиянии и видела космос. Растаявший мозг не понимал, в каком времени и пространстве находится…

Казалось – прошли сутки, но я ошиблась.

Мерное движение поезда и Алешины поцелуи постепенно вернули меня обратно: из странного небесного блаженства в полное земное счастье. Где я, забыв свои опасения, обнимала Скалу и говорила ему о любви.

* * *

С высоты смотровой площадки мы наблюдали, как восходящее солнце постепенно освещало безлюдную Хиву.

Гасла ночная подсветка Ичан-Кала, и старая внутренняя часть города, обнесенная крепостной стеной, из огненной мистической сказки превращалась