Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

«Хива из сумрака встает —

Ичан-Кала и минареты

На смуглом золоте рассвета»,

– перефразировала я Набокова.

«Внутри узкого зеленовато-голубого цилиндра нарезают спираль. Вверх по ней идет муэдзин, чтобы с балкона призывать верующих туда, где находится рай. Скажи, историк, – изумил меня вновь Скала, – ведь минареты обгоняют готику в стремлении освободиться от материальности и вознестись к небу?»

«Везде одно желание – коснуться солнца, – улыбнулась я. – Золотое сияние… Любовь… Встреча с Богом…»

* * *

Миновав оборонительные валы, мы зашли в главные, западные ворота Ичан-Кала – Ата-Дарваза. Крепко обнявшись, превратившись в один цветной кусочек тумана, тихо бродили по узким улочкам, прикасались к древним шершавым стенам, заходили под своды диковинных строений – в прохладу и полумрак.

Мы слушали время, и вокруг воскресали звуки давно минувших эпох: крики торговцев, грохот ремесленных мастерских, призывы муэдзинов.

Мы… Именно там, на стыке времен, родилось наше общее слово «мы». В Ичан-Кала мы забыли обиды трехлетнего прошлого, погрузившись в прошлое многих веков – спрессованное, сжатое в небольшом пространстве между мощных стен, которое смеялось над неразумными людьми всей своей глубиной. Жалкие пылинки, на миг вырванные из небытия! Им было позволено ухватить удачу за хвост, но они потеряли время, копаясь в несущественных мелочах…

Этот город окончательно вернул нам друг друга. Успокоенные и счастливые, мы с двойным вдохновением рассматривали разноцветные пояса короткого минарета. Покрытый майоликой и узорами из глазурованного кирпича, он должен был стать крупнейшим на Востоке. Однако строившему его правителю, как всякой приходившей в мир пылинке, не хватило времени…

Дальше по плану были Каракумы и еще один юртовый лагерь, прогулки на верблюдах по земле древнего Хорезма и долгие купания в Амударье.

Любимый Скала, невозможно близкий, и дальнее путешествие – всё казалось мне сказочным сном. Я не могла назвать происходящее даже сбывшейся мечтой, потому что реальность слишком далеко вышла за рамки моих грез.

По пути в лагерь водитель остановился на берегу Амударьи. Под крутым обрывом виднелись широкие плесы, которые словно таяли, встречаясь с водой. День лениво догорал над золотыми песками. Чистое синее небо было залито благостным светом. Пылающее белое солнце, незаметно совершая свой путь, стремилось к линии горизонта. Ослепительно блестела вода. Величественная река широко раскинулась среди пустыни, как дорога, ведущая в удаленные уголки планеты. Она казалась неподвижной, неестественной, подобной трансу. Её течение скрывалось внутри, словно душа в человеческом теле. Душа – таинственный внутренний поток, который делает людей живыми… Звенела абсолютная тишина. Мы с Алексеем обнялись у края обрыва и долго смотрели на завораживающее течение, слушая песню своих сердец.

Мы были у самого солнца.

Лагерь встретил нас плясками в свете факелов: хозяева отмечали семейный праздник и устроили развлечение для туристов.

Звучала громкая музыка, над головой по-южному ярко сиял Млечный Путь, а вокруг бушевали неуёмные темпераменты.

В центре веселья горел костер. Степная танцовщица распустила темные волосы, закрепила в них красный цветок. Плавность ее движений, гибкость рук и сияющая улыбка ложились в ладони ночи.

Торжество бытия совпало с настроением, и я присоединилась к пляшущим в отблесках огня и звезд силуэтам. Вдохновленная их ликующим экстазом, пылала жаром, представляла себя цветком. Лицо казалось пропитанным нежностью и запахом раскрывшегося бутона, тело – упругим стеблем, руки – листьями, своей дрожью отвечающими ветру. Босые ноги, как корни, сливались с землей.

Законы восточного ритма, а еще больше собственные чувства и страсти подчиняли, увлекали, и Алексей, никогда не танцевавший, пустился в пляс вслед за мной.

Когда обостряется чувствительность, люди начинают слышать ветер и видеть песчинки, становятся гармоничными звуками в музыке бытия, потому что каждая клетка тела и есть природа.

Темнота жаркой ночи и всеобщее веселье не оставляли места смущению. В ту ночь я узнала, что такое танцы до упаду: под утро упала в юрту на шкуры, мимо приготовленных простыней.

* * *

Месяц спустя в Хиве похолодало, исчезло изобилие фруктов, а неземной красоты архитектура уже нас не интересовала. Мы почти не выходили из по-восточному яркой и уютной гостиничной комнаты. Казалось, что в ней, среди груды узорчатых подушек, и есть земной рай. Алексей залюбил, забаловал меня до невозможности.

Порой я еще сомневалась в том, что счастье не исчезнет. Но Скала был рядом, как единственная истина, как вечная стена, вечный свет, как воздух.

Иногда мы мечтали вместе работать на корабле, чтобы никогда не расставаться. Родная страна робким шепотом звала нас к себе. Мы соскучились по мощным соснам, по полям с их особенным сенным запахом, по светлоглазым и светловолосым соотечественникам и всему тому самому русскому, что в повседневности становится незаметным. Но мы не собирались ехать ни в Петербург, ни в Мурманск, не желая уходить из своего отдельного, словно инопланетного мира в казавшуюся далекой рябь прошлого.

Сердца рвались в общее будущее. Нам хотелось, как, наверное, всем утонувшим в любви, построить новую прекрасную Вселенную. Лишь родина прадедов могла с искренней теплотой приютить наши души, понять их стремления – огромная загадочная земля с коротким названием Вятка.

Летающий дом

Над темными макушками сосен приподнялась нереально крупная, розовато-оранжевая половинка луны. Сбоку от нас, у горизонта, в последних отблесках солнца величественно громоздились причудливые зефирные горы, складываясь в воздушные замки. Я завороженно смотрела на плотные кучевые облака, верхушки которых, напоминая купола и башни, гнездились напротив моих плеч.

Я молча разглядывала изменения очертаний, оттенков и бликов. Немыслимую, очень близкую сердцу красоту хотелось немедленно запечатлеть на холсте или бумаге. Белоснежно-розовый мир переворачивал сознание, растворяя суетность и рождая жажду созидания. Наверно, поэтому здесь в каждом доме рождались волшебники, получавшие вместо колдовских палочек беличьи кисти и резцы скульпторов.

Я порывисто вдыхала сладковатый воздух. Он был чересур чистым, пронизанным запахами трав и свежестью росы. Кружилась голова. Я казалась себе протравленным до последней клеточки космическим мусором. Однако чувствовала, как в вены бурным потоком вливается новая жизнь, свободная от рёва и отравы городов, от совершенных грехов и пережитых печалей.

Я словно очнулась от многолетнего сна и всем существом почувствовала родную реальность, несмотря на то, что родилась и выросла далеко отсюда.

Приглянувшаяся нам деревенька стояла на горе, возле оврага, по дну которого текла маленькая речушка. За оврагом, – казалось, в поднебесье, – начинался дремучий лес, прикрытый по опушке плотной стеной можжевельника, из-под которого выползал густой белый мох.

На краю деревни нашлось пустующее жилище, готовое приютить путников.