Стеклянный мир - Кун Кун

где клей уже успел высохнуть и потрескаться, можно было бы разглядеть тайную комнату, покрытую слоем пыли. Там за длинным столом в углу сидела женщина, сбежавшая с полотен Модильяни. Ее лицо испещрили тени из-за многих наложенных на него слоев масляных красок, и оно больше походило на глиняное изваяние, выветренное шквалистыми ветрами и песчаными бурями, чем на белоснежного фарфорового ангелочка, на чьем безупречно гладком лике нет места ни одной тени. Вероятно, когда-то соседка действительно была такой. Будучи ребенком, любившим бегать по гостям, Чжоу Вэй видела в доме учительницы ее свадебную фотографию. Женщина на ней утопала в море белой фаты, и даже лицо отдавало белизной, как башня из серебра[98] в Праздник середины осени или как нефритовое блюдо из детства поэта[99]. Лишь два чрезмерно радостных пятна румянца проступали на нем, выделяясь среди бледности, словно сердце, еще не познавшее боли и судорог. Однако и в браке никуда не деться от свойства людей выходить за рамки. Когда Армстронг сделал шаг, ступив на бесплодную землю, усыпанную щебнем вперемешку с пылью, ему явились древние ударные кратеры и еще более древние кольцеобразные горы. Воображаемое блюдо из белого нефрита оказалось испещрено трещинами – тенями старости.

Иногда приходится притворяться, будто ты понимаешь некоторые вещи. Например, почему луна издали такая яркая и чистая, а вблизи темная, или же классический вопрос из сферы взаимоотношений: почему распадаются хорошие браки. Конечно, «хорошие» здесь означает «продолжительные», «пока не развалившиеся», «устойчивые», когда количественные изменения еще не превзошли качественные. Благодаря множеству толкований народной мудрости «хороший» брак обрел общепонятную трактовку: существующий брак равнозначен хорошему. Его противоположностью является разрушенный, неудачный, обреченный на провал брак, о котором бесконечно сожалеют. Основываясь на предвзятой логике, недоказанных закономерностях, навязываемой морали и обрывках воспоминаний, плавающих в море спинномозговой жидкости, ты считываешь, оцениваешь, анализируешь, кропотливо расследуя каждое явление, будто злая королева перед волшебным зеркалом. Ты ждешь, когда одни голоса начнут говорить, а другие смолкнут. Ты нуждаешься в объяснении, чтобы якорь вопросов не утянул тебя в бездонное море страданий. Можно воспринимать это как инстинктивный психический рефлекс или как отчаянные попытки утопающего спастись, как инстинкт самосохранения, где интуиция берет верх над разумом, врожденную необходимость выживать, заложенную в нас со времен каменного века. В итоге, когда учительница объявила главной причиной распада своего брака Нюню, эту шатающуюся дубину, большинство людей сочли такую точку зрения вполне оправданной и понятной.

– Действительно… Да никто бы… – говорили они.

Утвердительные и отрицательные суждения мирно сосуществовали. Голоса то и дело перетекали друг в друга, как в тайцзи[100], высекая крайности, истину и ложь, черное и белое, игнорируя при этом черное в белом и белое в черном, которые неотвратимо сводились к разряду второстепенных причин.

– В какой семье не ссорятся по пустякам? Легко же языками зацепиться! Да и кто бы принял такого ребенка? Дитё растить – это вам не собачку или кошечку завести, – резала правду-матку владелица песика тетя Шан со второго этажа. На этих словах ее пекинес с курчавой шерстью по кличке Хуань-Хуань протестующе тявкал.

Мелочные языки закончили танец на разогреве представления и стыдливо поклонились публике. На сцену вразвалочку вышла Нюню, и софит осветил ее макушку, вытянув череп в коническую шляпу средневековой ведьмы. Это не был отчетный концерт в честь Дня защиты детей, с декорациями из искусственных цветов и картонных гор, с юбочками в оборках и гладкими прическами на головах девчонок, однако Нюню выложилась на полную. Она начала петь выученную песенку, но слетавшие с языка звуки превращались в неразборчивое «у-у-у-у», «угу-гу-гу» и «а-а-а». Она развеселила саму себя, рассмеявшись так, что из щели между нижними зубами вылетела серебристая струна слюны, которая разорвалась вместе с натянутой до предела струной в мозгу ее приемной матери.

Хотя учительница в совершенстве владела искусством исправления и корректуры, что могли бы подтвердить тысячи исписанных ручек с красными чернилами, она проводила бесчисленные ночи, заперев себя в ротанговом кресле с красной метелкой в руках, которой взмах за взмахом проходилась по чернильным ступеням. Либо же она примеряла на себя личину монаха-аскета с красной свечой, который, цепляясь за уступы, взбирается по отвесной стене листочков в клетку, позабыв обо всем на свете, кроме исправления ошибок, на которых люди никак не научатся. Ночи одна за другой складывались в огромные горы тетрадок с домашними заданиями. В череде нескончаемых вылазок на охоту за ошибками учительница становилась все более опытной и меткой и всегда точно в цель поражала изъяны, готовые ускользнуть у нее из-под носа. Однако ей никак не удавалось сразить Нюню. Та, словно по наитию, уклонялась от всех красных стрел, устремлявшихся к ней. Она будто была идеально гладкой, обтекаемой сферой, но, с другой стороны, полным изъянов лабиринтом парадоксов, где время тоже сворачивалось в сферу, а начало и конец встречались в одном месте спустя годы. И в исходной точке учительницу наконец осенило: она вспомнила о первоначальном замысле, о той горошинке, которая, лежа под тюфяками, заставляла ее ворочаться с боку на бок, проводя ночи без сна. Это был крохотный зародыш мечты, один лишь силуэт которого делал ее и счастливой, и несчастной, стоило только вспомнить о нем. Счастье… счастье в тот миг превратилось в длинную лестницу, спущенную с небес, и она карабкалась по ней, стремясь вырваться из неиссякаемой трясины преисподней, оставшейся позади.

После тщательно спланированного путешествия на малую родину учительница, действуя под девизом «тут и правда ничего не поделаешь», оставила Нюню на необитаемом острове под названием «родной дом». Там ее приютила пара добросердечных старичков-отшельников, которые на закате лет решили вновь пройти по пути воспитания ребенка. Десятилетиями ранее они уже воспитали саму учительницу от ползающего везде и всюду младенца до выпускницы техникума, покинувшей деревню. Только на этот раз Нюню не нужно было вывозить из горного села. Напротив, требовалось оставить ее там, навсегда отрезав от другого мира.

Нюню исчезла из поля зрения учительницы после первого же поворота в ущелье, точно одуванчик, чьи легкомысленные наивные семена уносятся в путь вместе со встречным ветром. На том история обрывалась, оставив под ногами лишь безголовый стебель, который, однако, продолжал рассеивать искаженные пересуды вместо семян.

Они начинались так: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Чэнь Сянлань презирала и счастье, и несчастье, считая, что в любой семье есть свои проблемы. Более того, она уверяла:

– Родители любят своих детей, даже если они приемные. Жаль…

Не желая вдаваться в подробности, она поспешно встала и пошла искать пульт. Часы собирались