Стеклянный мир - Кун Кун

Чэнь Сянлань начала сочувствовать своей сестрице по несчастью, то и дело примеряя на себя ее положение. Также она взяла в привычку как бы невзначай упоминать Нюню за обеденным столом. Она словно подцепляла палочками сочащийся слезами водяной шпинат, а потом с помощью зубов, слюны и беспрестанно ворочающегося языка пыталась прожевать, расчленить и распробовать на вкус жизнь соседки, отделенной от нее несколькими этажами. Этот набор движений был исполнен какой-то грубоватой ностальгии, и когда Чжоу Вэй слышала два пропитанных приторной мальтозой слога «Ню-ню», ее сердце или некое другое потайное обиталище в грудной полости начинало издавать глубокий резонанс, бурлящий, как околоплодные воды, или грохочущий, как Сатурн во Вселенной, а то и как звук, которого и вовсе не существует. Но Чжоу Вэй была уверена, что определенно слышит его, особенно когда написала в своем дневнике слово «уверена» – мутное, как рассол для тофу. Все ее колебания как будто заледенели, превратившись в твердое тело уверенности. Нюню и Чжоу Вэй были заперты в этом твердом теле, словно пара разлученных двойняшек, которые наконец признали друг друга по случайно всплывшим уликам.

Вот только они были по разные стороны баррикад. Нюню всегда держалась особняком, а в их доме неизменно играла роль одинокого колченогого рейнджера. Можно сказать, она была с головой ушедшей в игру актрисой одноактной пьесы. Когда ее ровесники уже пошли в первый класс, Нюню по-прежнему носила детские штанишки с разрезом на попе. Когда она, спотыкаясь, показывалась на углу улицы, соседские дети, которые до этого лениво лизали фасолевое эскимо позеленевшими языками или играли стеклянными шариками, лежа на земле, вдруг оживлялись. Они стихийно выстраивались рядком, чтобы встретить Нюню липкими взглядами, свистом и рвущимся наперебой из их глоток смехом. Ее всюду сопровождало их бесконечное «ха-ха-ха».

– Дура! – Единственный сын мясника Чжу, самопровозглашенный вожак детской стаи, всегда первым выкрикивал это слово. – Дура!

– Ха-ха-ха!

– Дура!

– Ха-ха-ха!

Веселый инструментальный дуэт лихо отплясывал вдоль разных по высоте клавиш. Нюню тоже присоединялась к смеху, но изо рта у нее вылетало лишь «га-га-га». Нелюдимое «га-га-га», которое издают гусята, играя с хищным орлом; «га-га-га», что вырывается из клювов бедных гусят, когда они лишены защиты в виде материнских крыльев и легко становятся добычей свирепых орлят. Сначала в Нюню летела палочка от эскимо, потом, какое-то время спустя, на смену ей приходил комок песка, наполовину развалившийся в воздухе, а дальше подключались стеклянные шарики, камешки, жвачки, бумажные самолетики, в общем, любая пакость, которая попадалась под руку, однако Нюню продолжала гоготать. Теперь дуэт несколько преобразился:

– Дура!

– Га-га-га!

– Дура!

Словно давно позабытая монотонная детская песенка, эта перекличка тянулась по глубоким трещинам в стволах старых деревьев вдоль улицы, взбиралась по перепутанным ветхим проводам, а потом, покачавшись на фонарных столбах, разделялась на части и прыгала то в открытые, то в закрытые застекленные окна, чтобы передать свое послание.

– Ох ты ж! – раздавались временами короткие возгласы из-за стекол, а затем наружу высовывалась встревоженная голова, напоминающая Колумба, впервые увидевшего новый континент через подзорную трубу, хотя ровно та же сцена происходила два дня назад.

Нюню жила в своеобразной тавтологии, внутри одноактной пьесы, разыгрываемой снова и снова без малейших изменений в сюжете. Даже угол наклона головы у нее оставался одним и тем же, не говоря уже о странной улыбке, одновременно и загадочной, и глупой. Нюню не умела громко смеяться или тихонько хихикать, у нее была только эта натянутая, будто отштампованная на фабрике улыбка. Несколько лет спустя, освоив арифметику и английский алфавит, дети научились говорить про нее гадости не в лицо, а у нее за спиной. Нюню по-прежнему упорно сохраняла улыбку, дополненную наполовину свисающими из носа соплями, готовыми вот-вот упасть на одежду. Она так же медленно проходила мимо перекрестка, будто главное дело ее жизни состояло в том, чтобы появляться на той улице, а затем проходить по ней.

Первым не выдержал сосед-учитель. Он среагировал быстро, оперативно сбежав под предлогом амурных делишек. По перешептываниям в подъездах и на углах улиц было несложно сложить пазл истории: добросердечная медсестричка, сущий ангел в белом халате, и наш главный герой, в ту пору мучившийся от геморроя, случайно встретились у больничной койки. Возможно, открытость органов разблокировала открытость душ, а возможно, смесь запахов индола, скатола, меркаптана и вездесущего сероводорода, выделяемых бактериями при разложении, вызвала у парочки иррациональный гормональный всплеск. Или и вовсе был виноват пропитанный йодом ватный шарик, который во время трения о кожу внезапно высек искру любви, – неожиданный научный казус наподобие открытия пенициллина из-за незакрытой чашки Петри. В общем, вскоре после удаления нароста с интимного места сосед-учитель твердо решил вырезать из своей жизни и прочие лишние части. Для операции потребовались лишь туманное утро, черная нейлоновая дорожная сумка и мужчина с непоколебимым намерением. Иссечение прошло легко. Он заявил, что ему не нужны ни дом, ни деньги, ни тем более одичавшая приемная дочка. После чего прыгнул в такси и скрылся за перекрестком, тем самым, возле которого постоянно болталась Нюню.

Теперь перекрестка больше не существовало. В ходе городского перепланирования первого десятилетия нового века его перерисовали карандашом, раздробили молотками и разобрали роботами-манипуляторами, чтобы затем залить бетоном и разровнять над обезглавленным трупом местной развилки. После затяжного сопротивления ряды домов вдоль улицы в конечном счете обрушились и развалились один за другим на пару со своими не менее героическими боевыми товарищами – крепкими камфорными деревьями, ржавыми указателями и электрическими столбами свинцового цвета. Так называемые хозяева поочередно испарились, прихватив с собой тяжелые, как кирпичи, пачки денег и в одночасье исчезнув с улицы без следа. Все покинули перекресток, как учитель когда-то покинул свою жену и Нюню.

– Да кому до них есть дело? Все мужчины – козлы, – бросила однажды Чэнь Сянлань, пылая от возмущения.

Однако позже она сокрушалась о своем решении переехать:

– Вот будь у меня такая компенсация, не пришлось бы о дальнейшей жизни беспокоиться.

Эти слова привели к тому, что после случайной встречи с учительницей прежнее сочувствие переросло в зависть:

– Она располнела, а на шее у нее теперь золотая цепочка вот такой толщины! – Чэнь Сянлань подняла перед дочерью мизинец, и на кончике пальца мгновенно появилась ослепительная броня, которая тянулась вверх до тех пор, пока не сложилась в округлое и блестящее золотое ожерелье, висевшее на шее поправившейся учительницы средних лет, выглядевшей нарядно и празднично, как беззаботное дитя с новогодней лубочной картинки. Однако не стоило торопиться с выводами. Если чуть-чуть отогнуть уголок картинки в том месте,