Стеклянный мир - Кун Кун

– Да, он, как и вы, тоже писал стихи.

Чжоу Вэй поняла, что не может рассказать больше о Чжоу Вэйхуа. О мужчине, которого описывала в дневниках. Об отце, которого никогда раньше не видела. О поэте, который лучше всех в мире умел создавать напряжение, заменяя точки огромными отступами и расставляя в повествовании отдельные сюжеты, никак не связанные между собой.

– Странствия – удел поэта. Каждый поэт – чужак в нашем мире.

Это прозвучало как раз кстати: Господин в Шляпе, похоже, тоже не горел желанием и дальше обсуждать неведомого отца. Услышав всего одно слово, «поэт», он опять переключил тему на свою персону. Возможно, ему не нравилось, когда в комнате, помимо него, находился еще и другой поэт: корона всего одна, и если их станет две, они утратят всякий смысл. Господин в Шляпе рассказывал историю своей юности, говорил об эпохе восьмидесятых, о том, как путешествовал с гитарой с юга на север, с востока на запад, рисуя крест своей веры на карте. В своих странствиях он пел, писал стихи и встречался с разными девушками. Не уклонился даже от описания последнего пункта, который тоже входил в Святую Троицу его поэтической жизни.

– То были духовные дни, дни чистой духовной жизни. Теперь же повседневные хлопоты занимают изрядное количество моего времени. В твоем возрасте самое главное – это бунтовать. Лучший способ прочувствовать течение воды – это плыть против него.

Не дожидаясь ответа Чжоу Вэй, Господин в Шляпе встал и, подойдя к колонкам сбоку от тумбы, на которой стоял телевизор, присел возле них на корточки. После того как он немного повозился с техникой, из динамиков колонок полились звуки фортепиано. Под стук клавиш хозяин дома вернулся к Чжоу Вэй и, сев подле нее, снова поднял бокал.

– Тебе нужно сильнее высвобождать свою натуру. В глазах всего мира твой отец безответственен, но сделать подобный выбор в то время было по меньшей мере очень смело. А что же до ответственности, так она превратилась в синоним оправдания, в вульгарное мещанское прикрытие. Тебе следует учиться у отца, а не ненавидеть его. Видишь ли, этот мир не зиждется на концепции морали. Мораль – это искусственно созданный инструмент.

Лицо Господина в Шляпе начало накладываться на черно-белый образ Чжоу Вэйхуа из воспоминаний Чжоу Вэй, и, прежде чем она успела разделить их, преподаватель вновь перебил ее, на этот раз произнеся тост:

– Ну ладно, хватит об этом. Выпьем за сегодняшний вечер!

Чжоу Вэй не понимала, какой у них повод выпить сегодняшним вечером, но послушно отхлебнула вина. Она по инерции играла роль прилежной ученицы, особенно ярко это проявлялось в ее отношениях с преподавателями. Инерция подняла за нее бокал и чокнулась, пока беспомощные руки пытались найти убежище в диванной щели, ковыряя там кусочек кожи в стремлении сбежать от происходившего.

Ноги тоже перестали ее слушаться. Чжоу Вэй подумала, что, раз уж речь про ее историю так и не зашла, имеет смысл встать и уйти. Но конечности становились все тяжелее и тяжелее, будто выпитое вино лилось не в желудок, а прямиком в самый низ, и ноги отключились раньше ее самой. Она не помнила, когда алкоголь ударил ей в голову, как и не помнила, сколько вообще выпила. Цифры кружились на дне бокала, отчего Чжоу Вэй мутило. Она ни разу не видела, чтобы бокал был пустым, а может, она попросту слишком долго цедила одну порцию. Хотя Господин в Шляпе и сказал, что «тут и пьянеть не с чего», когда становишься по-настоящему пьян, про такие мелочи уже и не думаешь. Но Чжоу Вэй не могла это усвоить, как и вспомнить, что «единица порождает двойку, а двойка порождает тройку»[91]: в тот момент статистика стала воистину неблагодарным занятием. Все ее устремления пошли прахом, и в итоге Чжоу Вэй расползлась на диван, а Господин в Шляпе в определенный момент придвинулся к ней поближе.

– Тебя как будто немного штормит. Хочешь выйти на балкон подышать свежим воздухом?

Балкон находился в спальне. В отличие от уютной мальчишеской комнаты Сяо Юя, это был мрачный и тихий храм взрослого мужчины. Пиджаки, висевшие на напольных стойках для одежды, молчаливо приветствовали Чжоу Вэй. Расстеленная двуспальная кровать напоминала боксерский ринг, полностью готовый к предстоящему поединку.

– Отсюда открывается вид на море.

Господин в Шляпе подвел ее к окну, придерживая за плечи, словно заложницу. Рука, вылезшая у Чжоу Вэй из-за спины, сдвинула москитную сетку и с шумом распахнула сухие веки оконных створок, вынудив вместе с ними взглянуть на морскую гладь. Море действительно было где-то там, вдалеке, серебристый лунный свет обрисовывал его беспокойно колышущиеся очертания. Чжоу Вэй, пьяно щурясь, пыталась получше разглядеть границу между морем и песком, когда в ее пространство вторглись чужие руки и легли на ее собственные. Эти руки хлынули вперед, точно прилив, неожиданно обняв ее или, скорее, сомкнувшись замком у нее на талии. Сдвинутые мужские плечи вместе с грудной клеткой обрушились ей на спину, а подбородок, точно кулак, надавил на затылок, будто подсказывая единственно верный путь.

В поле зрения Чжоу Вэй попали мешковатые серые пижамные штаны, висевшие на балконе.

В тот момент, когда ее тело рухнуло вниз, ей вдруг вспомнились засушливые жаркие дни детства, когда бабушка развешивала во дворе белье после обеда, и как оно колыхалось на ветру. Воздух был наполнен многоголосым пением цикад, которое выжимало из сочных летних листочков густой аромат. Чжоу Вэй свалилась прямо в облако ныне исчезнувшего запаха, вспоминая и о Вирджинии Вулф, утопившейся в реке с набитыми камнями карманами. Возможно, из-за того, что давивший на Чжоу Вэй вес был слишком велик, область ее мозга, отвечающая за память, словно не самый сообразительный искусственный интеллект, рефлекторно выдавала кучу бессмысленных отсылок. В первые нескольких минут она от испуга, сомнений, смущения и прочих причин широко раскрывала глаза и рот, будто внезапно выброшенная из пруда и угодившая на разделочную доску рыба. Она металась в агонии, и чешуя разлеталась во все стороны, а потом перестала биться, испустив дух, и наконец закрыла глаза. И хотя рыбы вовсе не способны закрывать глаза, Чжоу Вэй была хорошо знакома с этим навыком, поскольку частенько прибегала к нему в прошлом.

Последнее, что она увидела перед тем, как сомкнуть веки: Господин в Шляпе упал, и вместе с ним упал и его головной убор. Оказалось, что под типично английской шляпой скрывалась типично английская плешь. Это была уже не бесплодная земля, а мягкие волны и водоросли, как у Сюй Чжимо[92]. Чжоу Вэй все-таки смогла вспомнить имя преподавателя: Сюй Цунъюэ. Поэты