Соболезнуем вашей утрате - Джесси Энн Фоули

class="p1">Добравшись до комнаты, Нок опустил шторы и проспал до вечера. Один раз проснулся, весь в поту, услышав звук поворачиваемого в замке входной двери ключа и потом неясный гул голосов. Там были родители, по крайней мере две сестры и кто-то из племянников и племянниц — Эдриэнн, Чарли, вроде бы Тара и весело лепечущая одиннадцатимесячная Хлоя. Нок обычно был рад повозиться с малышней, но сейчас даже думать об этом не хотелось. Он накрыл голову подушкой и вновь провалился в сон.

Позже голоса сократились до двух — мамы и папы, — а со двора донесся запах жарившихся на гриле хот-догов и, возможно, маленьких желтых луковичек, которые отец выращивал в саду и любил запекать в фольге, сбрызнув оливковым маслом. В желудке заурчало: Нок ничего не ел с завтрака, который приготовила ему Сэл много часов назад. Однако даже соблазнительные ароматы ужина, который, скорее всего, будет дополнен домашним картофельным салатом, не могли заставить вылезти из постели. Стоило только вспомнить о Люке в распивочной, о том, как от него несло, пока они боролись за ключи, о желтом налете на его зубах и страдании в глазах, как Нока начинало тошнить. Он просто не представлял, как сможет выдержать, если близкие начнут сейчас задавать вопросы — или, что еще хуже, промолчат.

Позже снаружи раздался скрип ступенек под медленными шагами матери. Она застыла у двери, подняв руку, однако не решилась постучать и спустилась обратно. Донеслись звуки включенного телевизора и возбужденные голоса оценщиков из «Охотников за антиквариатом». Только когда все в доме стихло и прошло достаточно времени, чтобы родители успели заснуть, Нок на цыпочках сошел вниз. Первое, что он увидел на кухне, — оставленную для него матерью на стойке тарелку под полиэтиленовой пленкой с двумя хот-догами, запеченными луковичками и картофельным салатом. Сердце защемило. Стоя в залитой лунным светом тишине дома, которая, как всегда казалось, шептала о чем-то, хоть слов было и не разобрать, Нок съел холодный ужин. Потом смахнул крошки в раковину, вымыл тарелку и, тихонько прикрыв за собой сетчатую дверь, вышел во двор побросать мяч в кольцо.

Когда с разминкой было покончено, в проулке появилась чья-то фигура — несмотря на теплую ночь, в кофте с капюшоном, руки глубоко в карманах, походка шаркающая и неуклюжая.

— Привет. — Свежевыбритое лицо Люка без черной бороды выглядело бледным и мягким — кажется, ткни пальцем и останется ямка. — Аннмари сказала, что ты, скорее всего, здесь.

— Угу. — Нок ударил мячом об асфальт — раз, два, примерился… — Да, вот он я.

— У меня суд через пару недель. Аннмари хочет попытаться свести обвинение к простому правонарушению. Посмотрим… В любом случае хорошего мало.

— Хочешь, чтобы я тебя простил или что?

Нок бросил мяч. Тот ударился о щит и отлетел Люку в руки.

— Нет, не хочу.

— Тогда зачем пришел?

— Поговорить.

— О чем? Дай сюда.

— Нет. — Люк прислонился к гаражу и сполз вниз, на корточки, держа мяч на коленях. — Присядь со мной на секунду, ладно?

— Зачем? Почему я должен тебя слушать?

— Ты не должен. Но мне это нужно. — Люк сглотнул, беззащитный, чисто выскобленный кадык двинулся вверх-вниз. — Пожалуйста.

Нок, вздохнув, опустился рядом с братом.

— Мне надо рассказать тебе кое-что, о чем я еще никому не говорил.

— Я уже знаю — от Кэрри. Ты только притворялся, что ходишь на учебу.

— Да, верно. Но я не об этом.

— Нет?..

— О Патрике.

Нок бросил взгляд в его сторону. Люк не поднимал глаз от асфальта.

— Я был последним, кто с ним говорил.

Нок моргнул.

— Когда он?.. В последний день?

— Да. Он позвонил мне утром, сказал, что паршиво себя чувствует. Голова болит, все тело, шея онемела, рвота… Я спросил: «А вчера ты где был?» Он ответил — ну да, на вечеринке братства. И я сказал… — Люк снова сглотнул, будто во рту у него было слишком много слюны. — …Сказал: «Ну так у тебя похмелье, болван! Сходи перекуси чем-нибудь поострее и перезвони мне». Он ответил: «Нет, Люк, мне правда по-настоящему хреново». Я спросил: «А сколько ты выпил?» Он сказал: «Одну бутылку пива. Неужели с этого может быть похмелье?» Я начал над ним потешаться. Говорю ему… — Люк уронил голову, прижавшись лицом к холодной резиновой выпуклости мяча и опустив веки. — …Говорю: «Ну, что тут скажешь, Пат? Значит, ты просто чертов слабак!»

Брат поднял взгляд на Нока — голубые глаза смотрели из запавших, темных ям.

— Я велел ему пойти купить витаминный напиток, принять пару таблеток аспирина и лечь спать. Он все так и сделал, как я советовал. А потом, через несколько часов после нашего разговора, Ринард позвонил маме и сказал, что они не могут его добудиться. Только к тому времени было уже поздно. Если бы я только прислушался, а не отмахнулся от него, как последний мудак, Пат все еще мог бы… мог бы быть… — Не в силах продолжать, Люк снова уткнулся лицом в мяч.

Нок застыл. Он помнил тот звонок Джека Ринарда: как раз сидел за кухонным столом, делая уроки — спрягал испанские глаголы. Трубку взяла мама, секунду послушала, потом как-то осела, привалившись к стойке и уронив губку, которую держала. Нок до сих пор слышал мокрое «шмяк», с которым та упала. Замерев с карандашом в руке над тетрадью, он чувствовал, что в воздухе разливается какая-то чернота, хотя мама еще не произнесла ни слова, и что говорили на том конце тоже слышно не было. Потом она велела Джеку срочно вызвать «Скорую» и перезвонить, как только та приедет. «Только не оставляй его одного. Даже на секунду. И не слушай, если скажут, что тебе с ним ехать нельзя». Голос у мамы был спокойный, уверенный, даже властный, однако едва она дала отбой и обернулась, как на ее лице разлился ужас.

«Пат заболел», — сказала она. И повторила: «Пат заболел». Прежде чем Нок успел спросить, что имеется в виду — это слово могло значить все что угодно, от насморка до четвертой стадии рака, — она схватила со стойки ключи от машины и забегала по дому, разыскивая отца, который, как обычно, дергал сорняки в огороде. Когда, наконец, нашла, слова через стекло не доносились, но видно было, как мама размахивает руками. Отец пошатнулся, едва не упав, потом оба бросились к гаражу — она без куртки, несмотря на октябрьский холод, а папа даже не сняв наколенники. Все еще с карандашом в руке, Нок опустил глаза на тетрадь. Сейчас, оглядываясь назад, он вдруг понял, что заранее знал,