Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

– Буду бороться, – но в голосе Володи не чувствовалось уверенности. – Лучшие врачи Сан-Франциско колдуют с моими генами, а гены не слушаются пока… Знаешь, люди не хотят умирать. Чтобы они не говорили, на самом пороге смерти они не хотят умирать, на этом-то страховые компании и делают бизнес. И я очень не хочу…

Я что-то ему говорил, уговаривал не вешать носа, мы долго сидели на «палубе», пили за его здоровье, за то, что он уже выздоровел, Володя печально смотрел на Марину, а та на него, и я не знаю, о чем они оба думали. Я пил и не пьянел, мне было жалко Володю, и я понимал, что ничем не могу ему помочь.

– Пойдем пройдемся до волнолома, – вдруг предложил я. – На город посмотрим.

В сумеречном небе зажигались первые звезды, на другом берегу через залив вслед за звездами зажигались огни Уэлфлита, маяк, и ветер доносил голоса гуляющих по пирсу туристов. На волноломе никого не было – рыбаки уже собрали удочки и разошлись по домам.

– Как думаешь, – сказал вдруг Володя, – далеко до того берега?

– Метров пятьсот, – прикинул я. – А что?

– Я тоже так думаю, – сказал Володя. – А какая ширина Невы в районе моста Лейтенанта Шмидта, или как он там теперь называется – Благовещенский?

– Ты что задумал? – начало доходить до меня, но Володина идея мне понравилась. – Эта гораздо больше.

– Но не очень сильно больше, – возразил Володя. – Попробуем?

Нам снова не удалось осуществить задуманное. На этот раз нас остановила Марина, которая, видя, что мы не возвращаемся и что я не отвечаю на звонки, пошла нас искать. Мы отплыли не так далеко, чтобы притвориться, что мы не слышим ее голос.

– Мальчики, вы идиоты, – сказала она чуть не плача. – Здесь же Америка, не Россия. Я понимаю, что вы штрафов не боитесь, но вас же просто посадить могут. И сколько вам лет, черт побери!

Мы отшучивались, но я думал и, думаю, Володя тоже думал, о том, что лучшего друга у меня никогда не было. Мы выпили еще, и следующим утром я отвез его на паром.

– Знаешь, – сказал он мне прощаясь, и мы оба пытались вести себя так, что это не в последний раз, – я, конечно же, думаю – почему я? Почему жизнь дала так много всего, а потом решила, что достаточно? Делаем ли мы вообще в жизни выбор, или все это иллюзия выбора, а судьба ведет нас по жизни как сама считает нужным? Я так хотел бы еще одну жизнь, ты знаешь!

– Я тоже хотел бы, – честно сказал я, и снова что-то нехорошее промелькнуло перед глазами. Нью-Йорк под водой. Взбухающий на горизонте океан.

Я долго смотрел, как паром исчезает в океане и океан поглощает его.

От индексов взгляд скользит по строкам новостей. Ничего особенного, в августе все в отпусках. Какой-то вулкан в Исландии с непроизносимым названием проснулся и начал извергаться. Интересно, не тот ли это, что почти двадцать лет назад извергался, из-за которого над Европой закрыли воздушное пространство? Сейчас вроде никто ничего закрывать не собирается… Значит, опасности он не представляет.

Я оставляю телефон на барной стойке, делаю себе еще кофе и выхожу с ним на «палубу». В белесом небе над горизонтом видны распушенные хвосты перистых облаков, ветра почти нет, по глади залива бежит только легкая рябь, сегодня снова будет жарко, думаю я.

– Дорогой, – я слышу голос Марины, – мы уже почти готовы.

– Ок, – кричу я в ответ. – Выведу машину – ждите меня у ворот.

Я спускаюсь в гараж и отключаю iCar от зарядки. Это модель 2Х, достаточно большая и мощная для нас троих, осенью Apple должен выпустить модель 3, и можно будет сделать трейд-ин, хотя, на мой взгляд, и эта еще не старая. Я сажусь, вывожу ее из гаража и подъезжаю к главному входу. Марина с Кристиной спускаются по лестнице и выходят на крыльцо.

– Черт, – говорю я Марине. – Телефон забыл на кухне. Может, сходить?

– Да брось ты, – говорит Марина. – Ты с нами на океан или усядешься с телефоном? Кто тебе звонить будет? Даже если будет, потом перезвонишь.

– Без телефона как-то неуютно… – ворчу я, но понимаю, что она права. Телефон на пляже совершенно не нужен.

Мы едем на север, в сторону Провинстауна, но поворачиваем не налево, в город, а направо. Дорога бежит мимо живописных дюн, вдоль нее стоят столбы с повисшими проводами, переплетенье проводов, они тянутся и скрываются за ближайшим холмом. Проезжаем мимо аэропорта, я машинально отмечаю, что надо бы им наконец воспользоваться, потом вспоминаю, что отмечаю так уже десять лет и пока ни разу не воспользовался. Наконец дорога заканчивается парковкой, за ней дюны, белый песок и синева океана.

Народу немного, особенно для августа, но Марина не любит вообще никого рядом видеть, поэтому мы отходим чуть ли не на край пляжа. Да, отсюда до ближайшего соседа минимум метров двести, это – privacy, как говорит Марина. Я окунаюсь в океан, прохладная вода приятно освежает тело, потом ложусь на полотенце. Марина что-то объясняет Кристине про балет и рисует на песке, слышны французские слова: battement tendu, temps levé sauté, pas assemblé, я смотрю вверх в белесое небо. Белый свет слепит глаза – белое солнце отражается от белого песка. Зыбкий песок дюн, зыбкий океан, зыбкое время, мы здесь не встретим старость… и я засыпаю. Мне снова снится красный коврик с черным волком, странная женщина в сером платье с младенцем на руках, лица которого я не могу разглядеть. Мама – вдруг приходит из подсознания. Она когда-то мне рассказывала, что ее первое воспоминание в жизни – это такой красный коврик. Получается, это бабушка качает мою маму? Но почему она не показывает лицо?

С этой мыслью я просыпаюсь. Прошел примерно час. Марина и Кристина спят рядом, у обеих стопы развернуты в стороны по-балетному. Я чувствую, что что-то не так, но не понимаю что. Озираюсь вокруг себя – мы одни. На всем пляже мы одни! «Странно, – думаю я, – куда все делись?» Еще раз окунаюсь, чтобы смыть с себя остатки сна, – пора будить Марину.

– Просыпайся, дорогая, – говорю я ей. – Похоже, мы остались одни на пляже.

– Прекрасно, – бормочет она сквозь сон. – Моя мечта сбылась.

И продолжает спать.

Тем временем медленно просыпается Кристина.

– Представляешь, Кристина, – говорю я ей, – смотри, на пляже кроме нас никого нет.

– Ого… – И большие глаза Кристины становятся еще