Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

пар, в глинобитном доме мама готовит фаршированную рыбу, а над штетлом встает луна, и первые звезды обрамляют купол синагоги, будто пытаются рассказать тайну Вселенной. Изя проживет долгую и трудную жизнь, войну, блокадный Ленинград, блестящую карьеру и тюрьму, долгое расставание с эмигрировавшим в США старшим сыном и преждевременную смерть жены, но он ничего этого не знает, он гладит лошадей, смотрит на звезды, и у него в животе урчит от предвкушения вкуса фаршированной рыбы.

Можно провалиться еще дальше в глубь времен. Я вижу, как монах, устроившийся в пещерной келье под одиноким пламенем свечи, пишет на жестком пергаменте «В год 536 от Рождества Христова мир погрузился во мрак. Темнота застлала небо, и не было видно ни Солнца, ни звезд. Солнце почти весь год скудно источало свет, померкнув, словно луна, и происходившее напоминало долгое затмение. Урожай не взошел, голод и тьма обрушились на мир Божий. Воинство Антихриста пришло с юга, неся с собой хаос, смерть и разрушение, то четыре всадника Апокалипсиса появились друг за другом и нет от них избавления. Темные века грядут». Колышется пламя свечи, монах покрывает пергамент строчками, и ему кажется, что он остался последним во всем одиноком мире, он старательно записывает события, ведь ему больше некуда спешить.

Ностальгия – это не тоска по прошлому и не страх перед будущим, все это фантомы. Моя ностальгия – по идеальному состоянию мира, такая, наверное, была у Адама после изгнания из рая. И все истории, которые мы рассказываем своей жизнью, они про это, про неизбывную тоску о прекрасном. Кого-то они, может быть, развеселят на долгом пути, кто-то не обратит на них внимания. Тоже не страшно. Важно то, что красота историй – это тонкий мостик к гармонии мира, ностальгия по его так и не обретенному совершенству, по прошедшему лету и непрожитой жизни. Жизнь, жизнь…

«Эй, ты будешь прыгать или нет?» – кричат снизу мальчишки, а я стою, вцепившись в перила вышки, и холод, идущий от них, пробирает меня до самых ступней. Я еще не знаю, что для того, чтобы перестать бояться, надо прожить прыжок в уме, просчитать каждое движение, прикинуть траекторию полета – и тогда страх пройдет. Мне страшно. За много поколений у нас накопилось столько страха, что мы его невольно передаем детям, где-то это ведь должно остановиться, пусть на мне. Я еще не знаю, что потом дедушка мне скажет: «Нужно просто хорошо знать свое дело, тогда какой смысл бояться? Все, что ты делаешь, нужно делать со знанием и страстью, там, где есть знание и страсть, нет места страху». Я в жизни много встречал внешне успешных и богатых людей, знаю, глубоко внутри в них сидит неуверенность и страх, и я их не боюсь. Если жизнь меня чему-то и научила, то не бояться. Я гляжу им в глаза, вижу их историю и историю их предков, таких же бедных евреев из штетла или еще откуда-нибудь, и не боюсь.

Начинается дождь, его капли рассекают мутный сентябрьский воздух перед самым рассветом. Светлеет, серый свет разливается в сумрачном небе, и воздух наполнен призраками уходящего лета. А мне кажется, я стою на покрытой опавшей листвой опушке перед нашей дачей в Сестрорецке, давно проданным и уже чужим домом, где следы детства заметены пылью. На чердаке больше не пахнет старыми зонтиками, да и дедушки давно нет. Я подставляю голову под струи дождя, как под прошлое, и оно возникает снова, струи дождя становятся струями света на летней веранде, мир наполнен запахом летних трав, жужжанием цикад, стрекотанием кузнечиков в саду и каплями утренней росы, сквозь которые можно увидеть бесконечность.

Я обвожу глазами озеро, и поселок, и колокольню церкви с одиноким колоколом, и холмы на дальнем горизонте. Звуки далеко внизу стихают совсем, озеро погружается в тишину, и мне кажется, что по такому озеру вполне мог бы ходить Иисус. И в этой тишине я чувствую гармонию изначального влажного трепета мира. И понимаю – я не боюсь.

И делаю шаг.

Уэлфлит, Массачусетс, август 2028 года

I built my house beside the wood

So I could hear you singing

And it was sweet, and it was good

And love was all beginning.[76]

Я вспоминаю эти строки Коэна, когда брожу по нашему дому ранним утром. Ощупываю его стены, мебель, словно пытаюсь запомнить, как он выглядит, наверное, так же пытаются запомнить черты любимого человека пред расставанием. Мы расстанемся, думаю я, мы здесь не встретим старость.

Раннее утро, но по бликам на жалюзи и пробивающимся сквозь них рассветным лучам я понимаю, что день будет ясным и жарким. Свет будто бы стучится в окна, просится, чтобы его впустили в дом. Не знаю, откуда у меня взялась привычка вставать в шесть утра. Может, это старость? Или оттого, что уже более десяти лет я живу на Кейп-Коде, заселенном потомками пуритан, – здесь рано встают, рано идут в церковь и рано ложатся спать. Сегодня мне опять неспокойно, я проснулся в пять тридцать от смятения, которое мучает меня последние дни, и теперь уже точно не смогу заснуть. Я не знаю, что это – тревога, смутный страх чего-то, что я не могу ни объяснить, ни даже назвать? Еще и этот сон, он был совсем не похож на те сны, что последнее время одолевают меня. Под утро приснилась темная комната с высокими потолками, освещенная только лишь массивной настольной лампой, тусклый свет падает на стену в желтых, с незатейливым узором, обоях, на ней красный коврик с черным волком. Волк разинул пасть, но он совсем не страшный, а добрый, почему-то я это знаю. Через треугольник занавесок на высоком полуарочном окне видна ночная площадь, навстречу друг другу едут два трамвая, искры из-под их дуг рассыпаются, как звезды на пустом и бездонном небе. Покачивающийся на ветру фонарь освещает огромное полотнище – портрет Сталина, и порывы ветра заставляют подниматься, а потом снова опускаться один ус, как будто он чему-то постоянно удивляется. В комнате усталая женщина в сером платье и со сбившейся челкой укачивает младенца, она видна мне в профиль, и я не знаю, кто это, пытаюсь разглядеть младенца, но она все время закрывает его рукой от меня и поет нескончаемую колыбельную. Я все хочу рассмотреть младенца, мне кажется, что, рассмотрев его лицо, я узнаю какую-то тайну, а она не дает мне этого сделать, и я просыпаюсь в