Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

Вчера разговаривала с мамой. В Мариинском 12-го давали «Баядерку», а потом 14-го «Спящую красавицу», и конечно, маме удалось достать билеты, она ходила два раза и восторженно мне все пересказывала. «Мама, ты что! – чуть не кричала я. – Это же эпидемия, нельзя в театр, особенно в твоем возрасте. Сиди дома и скажи какие продукты тебе заказывать, я закажу!» – «Эпидемия у вас, – отвечала мама, – а у нас Путин. Он ее не допустит». Я поняла, что она считает меня за сумасшедшую, и перевела разговор на другую тему.

24 марта

Я разбирала вещи, которые осенью прибыли из Майами – надо же, только сейчас до некоторых коробок руки дошли, – и нашла балеринку, которую мне купил папа в наш первый поход в Кировский театр. Я вспомнила, какое волшебное, захватывающее это было зрелище – первый балет, как таинство, как что-то внеземное, и как я потом танцевала перед папой в садике у Никольского собора, а с неба падал снег и снежинки казались сладкими на вкус. Да помню я папины стихи, конечно, вот они:

Балет – история, рассказанная в танце.

Ей не дано иного выраженья,

Она закручивает время и пространство,

И этот вихрь нас держит в напряженьи.

Он возвышает грани совершенства,

О мой недостижимый идеал!

И каждый раз я радуюсь, как в детстве,

Когда вхожу, дрожа, в балетный зал.

Мне захотелось рассказать папе свою жизнь, с тех пор как мы расстались, я думаю, ему было бы интересно. Или написать – ему бы это понравилось, он бы мной гордился. Я долго плакала, уткнувшись в подушку, а сказка о глупом мышонке не выходила у меня из головы. Потом я встала и начала репетировать «Жизель». «Посвящаю папе», – говорила я самой себе. Тело не слушалось, я вспоминала, как боролась с его несовершенством, и вот оно снова дает о себе знать, суставы болят, ноги не гнутся, но я несколько часов заставляла его вспомнить забытые движения. Чтобы победить боль, приходилось прикусывать губу, я так делала и репетировала снова и снова. В таком состоянии меня застал Андрей. Он обнял меня, и я снова заплакала – теперь у него на груди. Он терпеливо ждал, а потом сказал: «Помнишь, как мы говорили в молодости, it’s all going to be fine at the end, if it’s not fine, it’s not the end then». Я улыбнулась. «Ну да, – сказала я. – День прошел, мы не заболели, никто из близких и друзей не заболел, и то хорошо».

Вчера Андрей целый час говорил с Кареном, я слышала из-за полуприкрытой двери. Речь шла о том, что обвал закончился, Карен советовал срочно скупать акции авиалиний, нефтесервисных и еще каких-то компаний, я не запомнила, а Андрей осторожничал, но потом, похоже, дал себя уговорить. Сегодня он вышел из кабинета и спокойно, даже как бы удивленно, сказал:

– Еще немного, и мы отыграем все то, что потеряли при падении. Я двадцать процентов от этого перевел госпиталю San Raffaele. И еще надо собачьим приютам перевести.

– Я не понимаю в процентах, – сказала я. – Сколько это в деньгах?

– Чуть меньше миллиона, – сказал Андрей по-прежнему ровным голосом. – Плюс эффект на налогооблагаемую базу.

– Ты с ума сошел! – воскликнула я. – Это же огромные деньги!

– Ну а какие они огромные? – сказал Андрей. – Мы не обеднеем, а кому-нибудь станет лучше. Этот кризис вообще много чего странного делает с людьми, хотя нет – ничего он не делает, он просто усиливает некоторые тенденции, которые и так зарождались раньше. Например, нас в университете учили, что акционерная стоимость – это единственное мерило успеха, что кроме нее ничего нет, что нужно безжалостно конкурировать, чтобы создать и не отдать свой кусок пирога, так мир устроен, есть даже научное название этому – value appropriation. Я уже давно думал о том, какая это чушь, а теперь точно понял. Каким хрупким стал мир, как быстро он может развалиться! Старая экономика была построена на масштабе и росте, а сейчас выигрывает не масштаб, а устойчивость и децентрализация риска. На больших самолетах никто не летает, большие заводы стоят недозагруженные, цепочки поставок из стран с самой дешевой себестоимостью разрушены, а гибкие и децентрализованные бизнесы, пусть и не самые дешевые, выживают. Помнишь cartoleria на Corso Vittorio Emmanuele? Я уверен, он обязательно выживет, мы купим там тебе что-нибудь в комплект к дневнику. А рост? Рост тоже, мне кажется, теперь важен не любой ценой. Зачем мне акционерная стоимость, если я хочу видеть рыбу в Венеции, чистое небо над Миланом и нормальный уход за людьми в госпиталях?.. Зачем мы инвестируем в блокчейн, если у нас нет способа бороться с эпидемией? Я сейчас инвестировал бы только в те бизнесы, которые создают долгосрочную ценность для общества.

Вообще, я думаю о том, какими мы выйдем из этой ситуации. Сплотимся ли мы вокруг решения проблемы того же изменения климата или каждый по-прежнему будет за себя? Я подозреваю, что это из сытой Европы хорошо так говорить. В России, боюсь, может возобладать другое мнение – при отсутствии денег, с санкциями, зато с дешевым углем и газом, они далеко пошлют всю экологию и будут жечь уголь, чтобы хоть как-то вернуть промышленный рост и не допустить безработицы. Да и Россия не одна такая, та же ситуация будет во всех странах, где нет денег, но есть ресурсы топлива – Индия, Индонезия, Африка. Мир станет все более фрагментарным и наконец расколется. Децентрализация риска означает и деглобализацию тоже – риск распределяется по странам. Интересное будущее нас ожидает.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила я. – Зачем мне эта политинформация? Ты же знаешь, что я в этом ничего не понимаю.

– Извини, – сказал Андрей. – Просто много думал об этом последнее время. Прости, если тебе неприятно, больше не буду об этом говорить.

Мы помолчали, затем Андрей посмотрел мимо меня и произнес:

– Как странно, казалось бы, мы проживаем жизнь, становимся частью других жизней, и, по идее, от нашего присутствия другие жизни должны становиться лучше. А у меня? С кем только ни сталкивала меня жизнь, всем становилось хуже оттого, что она столкнула их со мной. Юрий Петрович, Володя, родители. Родителей особенно жалко, ведь их уже не вернешь. Ты знаешь, отец мне снится часто, как