Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

Я уже полностью выздоровела, но мне нельзя выходить, волонтеры приносят еду и оставляют у двери. Немного, но мне хватает. Я чувствую мое тело стало таким тонким, оно звенит как струна, как в детстве, когда я голодала в Академии. Мне все равно.

Андрея больше нет – пишу и сама не понимаю всю абсурдность, всю сюрреалистичность этих слов. Но приходится писать, для этого придумали дневники. Я постоянно звонила ему, он брал телефон первые два дня, потом перестал. Потом телефон ответил чужим усталым голосом – это был врач. «Stiamo combattendo, Dottoressa, – сказал он. – Non chiami più per favore, la chiamo io quando ritengo necessario»[72]. Я бродила по пустой квартире, не могла спасть, все ждала звонка, сидела на кровати и чувствовала, как тяжелеют руки, как свинцовыми, неподъемными становятся пудовые кулаки, как тогда, когда я потеряла Кристину. В памяти то и дело всплывало, как мы танцуем вдвоем в день свадьбы в полутемном зале дома Державина, и зала становится похожей на сцену, да нет, не на сцену, а на корабль, он разбивает набережную, скользит в Фонтанку и плывет вниз по течению, мимо огней домов, в ночь, Фонтанка впадает в Неву, корабль вырывается на простор и плывет все дальше и дальше, к заливу, к не построенному еще ЗСД[73], на морской простор. Усиливается ветер, волны накатывают на палубу, а мы танцуем, и я слышу эту музыку:

Une vie d’amour

Que l’on s’était jurée

Et que le temps a désarticulée

Jour après jour

Blesse mes pensées.

И я знаю – мы не расстанемся никогда.

Сегодня утром наконец-то раздался звонок. Почему-то я знала, что услышу, уже когда брала телефон. «Non c’è l’ha fatta, Dottoressa, – раздался в трубке усталый голос врача. Как метроном, подумалось мне. – È mancato purtroppo. Mi dispiace moltissimo. Lui ha fatto molto per il nostro ospedale»[74].

Я посмотрела вокруг. Квартира вдруг стала белая и просторная – в ней как будто освободилось пространство, словно одна душа, все еще томящаяся в ней, вдруг ее покинула. Тяжесть в руках исчезла, я подошла к окну и открыла его. В ясном небе виднелись шпили церквей и черепичные крыши, а дальше, на горизонте, просматривался силуэт Альп. Дымка исчезла. Мне казалось, я вижу, как его душа поднимается в это ясное весеннее небо, сливаясь с пространством, с временем, с небом, с Богом, и исчезает в нем постепенно.

Я не буду больше вести дневник.

Интермеццо: о ностальгии

Ночью все стихает. На город спускается прохлада позднего лета или ранней осени, когда воздух мутнеет после первых дождей, звуки становятся приглушенными, а движения прохожих торопливыми. Ночью по реке не ходят теплоходы, на набережной не рычат мотоциклы, только прошелестит шинами запоздалый автомобиль – и больше ни звука. Пустая Фрунзенская набережная, пустая река и темная громада Нескучного сада на том берегу. Ночью из жизни уходит мишура и обостряются зрение и память.

Память услужливо переносит в яркое летнее утро. Веранда дачи в Сестрорецке. Струйки света падают из занавешенных окон, столб света стоит посреди веранды, в нем плавают пыль и какие-то насекомые, пыль делает свет осязаемым и кажется, что его можно потрогать рукой. На столе ваза с цветами или засохшими травами. Дверь на чердак открыта, и оттуда пахнет старыми зонтиками, не знаю почему, но мне кажется, что так должны пахнуть именно старые зонтики. В кресле у стола сидит мой дедушка, в зубах у него папироса «Беломор», и он напевает:

Dicitencello a ʼsta cumpagna vosta

ch’aggio perduto ʼo suonno e ʼa fantasia,

ch’ ʼa penzo sempe,

ch’è tutt’ ‘a vita mia.

I’ nce ʼo vvulesse dicere,

ma nun ce ʼo ssaccio dí.

Конечно же, дедушка не знал неаполитанского, то, что он пел, называлось «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая», но мне казалось, что эта песня откуда-то из другого мира, и я не удивился, когда узнал, что она на самом деле неаполитанская. Песня рождала во мне ностальгию по тому, чего я еще не знал, – предчувствию большого мира за окнами веранды.

Дедушка ни разу не был в Неаполе, а я был там много раз. Из всех итальянских городов Неаполь кажется мне наиболее созвучным Петербургу, не Венеция, как многие думают, а именно Неаполь. Там нет каналов, но есть порт в центре города. И ностальгия о былом величии. И красота увядания – почему-то она особенно трогательна в портовых городах: Неаполь, Лиссабон, Гавана. Эти города полны ностальгией, ветер ворошит в них время, если приглядеться, в барочных окнах неаполитанских palazzo можно разглядеть танцующие пары на балу, а на набережной Riviera di Chiaia встретить одетых по лучшей лондонской моде леди и джентльменов начала прошлого века. Il tempo che fu[75]. В Неаполе мертвых настолько больше, чем живых, что там сначала покупают место на кладбище, а потом квартиру. Он перенаселен душами. Неаполитанская ностальгия особенная, она веселая, и поэтому еще более пронзительная. Дедушке понравилось бы в Неаполе.

Переворачивается картинка, меняется страница, и я вижу себя стоящим на вышке для прыжков в воду. Подо мной простирается гладь озера, в нем отражаются вышка, небо с проплывающими по нему облаками и моя маленькая тень наверху. Я маленький, я катастрофически маленький на фоне неба, озера и вышки, но мне нужно прыгнуть, а иначе зачем я сюда залез, иначе меня засмеют здешние мальчишки. Здесь высоко и страшно, озеро раскинулось внизу, рядом с ним маленькие фигурки мальчишек, маленькие домики в поселке внизу, колокольня церкви с одиноким колоколом и далекие холмы у самого горизонта, и все это купается в солнечном свете. У меня захватывает дух, не столько от страха, сколько от красоты.

События в прошлом могут находиться одно в другом, как в коллаже. Они не разделены напластованием слоев времени, а существуют в памяти рядом. Более того, мне кажется, что в прошлом можно провалиться в другие «прошлые» вместе с нашими предками, которые не умирают, а их невидимые души остаются с нами. Я вижу маленького мальчика Изю, который в будущем станет моим дедушкой, он обходит лошадей в конюшне отца – ломового извозчика в маленьком городке за чертой оседлости. Лошади шумно жуют сено, из их ноздрей валит