На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

Я не страшилась больше этой мысли, и чем меньше во мне был страх, тем живее я себя чувствовала.

Выходя из моря, я оставила на песчаном дне свой нефритовый браслет. Просто и быстро вышла на берег и так же просто сказала тётушкам:

– Со мной всё в порядке, правда.

Мы просто вернулись домой, и я просто налила себе чай из своего личного чайника, чтобы просто выпить его и просто заесть чем-нибудь сладким. Старый радиоприёмник вещал о чём-то насущном и, безусловно, важном. Я слушала его и ощупывала те места на руках, где были каменные чешуйки. Они просто исчезли.

Всё вокруг вдруг стало таким простым.

* * *

Весь следующий день и всю ночь шёл проливной дождь. Я хорошо это запомнила, потому что я чуть ли не впервые вымокла так сильно, – люди обычно называют это «до нитки».

Я отправилась, по обыкновению, спать – это показалось моим тётушкам таким обычным, хотя я не бывала в их доме уже очень долго. Из своей комнаты вышла, открыв окно, – так Заратуштра всегда уходил от меня, когда мы ночами тайком сидели вместе и прислушивались к каждому шороху в моём доме, чтобы тётушки нас не обнаружили. Когда в ту ночь я перелезала через подоконник, подчиняясь жёсткому холодному дождю, мне подумалось: наверняка они знали, что он приходил ко мне. Только молчали – умные взрослые иногда умеют молчать.

Я выскользнула из окна, подобно маленькой юркой змейке, и, босыми ногами ступив на мокрую мягкую землю, направилась прямиком в сад. Мне казалось, что дождь убивает наши деревья – я не видела этого, не могла просто-напросто, но мне чудилось, будто я слышу, как они стонут. В кромешной темноте, окутываемая ледяным дождём, шла вперёд, слушая, как стонут вокруг меня увядающие жизни. Обледенела настолько, что захотела поверить: да я и сама ходячий мертвец. Только вот пальцы ног, увязая в мягкой почве, иногда болели от мелких камешков или жёстких веток. Я думала: я умерла. Я знала: я всё ещё живу.

В ту ночь я шла, не обращая внимания на дождь и холод, и думала об одном лишь: хоть бы в этот раз у меня получилось.

Видимо, я хотела этого по-настоящему, как и тогда, в детстве; я и не заметила, в какой момент речушка в нашем саду расширилась, а деревья отступили в стороны и меня окружил знакомый лесной пейзаж.

Передо мной гремел водопад – давнее детское воспоминание, которое я хранила в самых укромных закутках души, там, где были сложены голоса и улыбки моих тётушек. Зловеще блестела в свете звёзд вода; капли дождя растворялись в реке, и мне подумалось вдруг, что я хотела бы, подобно одной из этих капель, раствориться и слиться с чем-то бо́льшим, чем я сама.

Внезапно темнота, до этого момента сгущавшаяся вокруг меня, рассеялась и в одну секунду дождь утих. Небо очистилось и засияли звёзды – я вдруг увидела всё вокруг более чётко и ярко. Резко обрушившаяся тишина сдавила мои плечи, и я невольно согнулась под этим грузом. Когда сумела заставить себя выпрямиться, увидела наконец то, за чем сюда шла. Точнее, за кем.

Это был вроде человек, только вот кожа у него была синего-синего цвета, а на голове у него пристроилась пара огромных джейраньих рогов. На лбу – третий глаз, посередине над двумя другими. Всё тело – в золоте, в браслетах и кольцах; вроде и правда похож на ряженого человека, да только вот рост – совсем не человеческий. Исполинское, похожее на человека существо смотрело на меня сверху вниз, а я уже знала, кто передо мной, хоть никогда его и не видела.

В этот раз я действительно увидела дива – он был такой же, как на картине в комнате моей тётушки.

– Хозяин истоков, – поприветствовала его я.

Мне было сложно стоять, ощущая на себе его взгляд. Что-то тяжёлое давило на меня, и я знала – это было какое-то чувство, нечто, что было связано с моим приходом сюда.

– Ты пришла за ответами, – сказал он.

Когда я услышала его голос, поняла, что он говорил на не известном мне языке, но я его почему-то понимала, хотя повторить за ним не могла. Наверное, подумалось мне, он знает все языки мира – но говорит только на своём. Может, я ошибалась; может, это и вовсе был не язык – что-то другое, что проникало в голову с ветром и сновидениями и оставалось там на секунды, образуя смыслы и растворяясь затем в потоке движения энергии.

Я кивнула. Хотела всё от него услышать.

– Дивам не свойственна жалость, – честно признался он, – но к этому мальчишке я привязался. И зря: дивам нельзя вмешиваться в судьбы людей. Зря я нарушил этот запрет.

Я молчала, ожидая подробностей. Тяжесть на плечах давила, пытаясь прижать меня к земле, но я сопротивлялась ей и тянулась, глядя диву в глаза, наверх.

Он продолжал:

– Его отец, Эгры из рода Конхор Овчи, девятнадцать лет назад надругался над юной невинной девой и убил её, а тело оставил в моих реках. Я разгневался на него и проклял его – но он был женат, и жена его очень любила.

Я закрыла глаза и представила, кем была эта женщина, – мать, подарившая миру самого светлого ребёнка. В нём ведь не было ни капли от своего отца.

– Она переняла своей любовью проклятие на себя, – див говорил, и с каждым словом мне всё тяжелее было держаться на ногах, – не зная ещё, что носит в себе ребёнка. Её плод впитал всю мою ненависть – и этот проклятый ребёнок родился с головой зверя.

Я упала на колени, так и не разомкнув век. Тяжесть его слов упала на меня, и я не смогла её выдержать – я была слишком холодной, слишком слабой.

– Эгры не любил свою жену даже на каплю от того, как любила его она. Когда он увидел младенца, то рассвирепел. Безжалостный Эгры убил свою жену, зарезал её и продал её тело по кускам другим людям. Своего ребёнка он решил утопить, но я зачаровал его, и он оставил младенца у берега моря. Его ребёнка я помог спасти – мы с Мальми заключили договор.

– Неужели, – я почувствовала, что начинаю задыхаться, – вы его пожалели?

– Я не могу жалеть о своих поступках, – ответил мне див, – я ведь не человек.