На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

– И что же теперь ты будешь делать? – спрашиваю я.

Мальми отрывает взгляд от карт и смотрит мне прямо в глаза.

– Я всё ещё могу отвести тебя в мир за холмом.

И, чуть помедлив, она добавляет:

– Я затем и осталась здесь.

Я мысленно пытаюсь воспроизвести в голове образ сна, который сковывал меня всё то время, что я провела в этом доме.

– Нет, – говорю я в итоге, – мне незачем туда идти.

Мальми кивает мне и возвращается глазами к картам. Я пытаюсь воспроизвести в голове то, что так отчётливо помнила всего пару секунд назад, но отложились только простые образы, которые сейчас, в общем-то, значили гораздо больше пустых и бездушных деталей.

Простые прозрачные истины обрушиваются к моим ногам одна за другой, и я с лёгкостью считываю их, поражаясь: почему я раньше их не замечала? Всё оказывается вдруг легче лёгкого. Прошлое оставалось в прошлом – я не могла его изменить, как бы мне ни хотелось; но я не цеплялась за него и не пыталась вытащить его из себя, чтобы снова разбиться об острые чёрные скалы беспамятства.

Что-то абсурдное и немыслимое случилось со мной очень давно – но то была часть моей жизни, которая сделала меня собой; то была часть моей жизни, которая привела меня в состояние здесь и сейчас – и этим состоянием я дорожила сильнее.

– Почему я ничего не запомнила десять лет назад? – вновь заговорила я. – Когда я вернулась в первый раз? Ведь было всё то же самое – точно помню теперь, один в один.

– Потому что время ещё не пришло, – складывая карты обратно в колоду, отвечает мне Мальми, – многое из того, что должно было случиться, ещё не случилось. Не сложилась череда совпадений, не собрались в единую картину события – да и вообще, никаких картин ещё не было нарисовано.

Я киваю ей и делаю вид, что до конца уловила её мысль.

– Я простила тебя в тот раз? – напоследок спрашиваю я.

Мальми поднимает на меня свои глаза и улыбается мне.

– Ты всегда прощаешь чужие ошибки, – тихо говорит она.

Я замечаю на её столе нефритовую шкатулку. Она блестит на солнце, и мне думается: до чего же всё-таки удивителен этот камень.

– Заберёшь? – вдруг спрашивает она.

Я мотаю головой. Она кивает и вновь обращается взглядом к картам.

Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, она говорит мне вслед:

– В прошлый раз ты отказалась с ним говорить – в этот раз, возможно, захочешь.

Она называет адрес, и я понимаю, о ком идёт речь. В этот раз я готова.

Попрощавшись с Мальми, я покидаю её дом.

* * *

Когда я вхожу в музей, ведомая совершенно не известной мне силой, я тут же отправляюсь в зал, в котором висит нужная мне картина. Я будто бы помню каждый поворот и каждый коридор, который мне нужно пройти, хотя спроси у меня кто дорогу – уверена, я не ответила бы. В конечном итоге я оказываюсь в зале, в котором висит синий бык[32].

Я усаживаюсь на маленькую скамью с потрёпанной обивкой и вглядываюсь в картину, словно никогда в жизни не видела ничего подобного. Ну точно: как-то раз этот музей приезжал в столицу, и я зависла у этой картины, пытаясь вспомнить, где я раньше могла её видеть. Муж утверждал, что я наверняка видела её в интернете или вживую, пока жила в родном городе; я спорила с ним, доказывая, что он был совершенно не прав.

Про эту картину говорили многое: кто-то приписывал ей жуткие образные явления, кто-то говорил, что она напрямую связана с фашизмом. Сейчас, сидя напротив неё, я вспоминала многое из того, что о ней слышала. Чёрные глазницы быка и его мозаичные рога напомнили мне множество слов; в самую последнюю очередь я вспомнила те, в которых нуждалась больше всего.

Один мой знакомый теоретик как-то сказал мне, что звери не плачут по умершим. Он объяснял это очень просто: они просто не знают, что на самом деле есть смерть. Для них это – лишь сон, неотъемлемая часть жизни, в последствии которой душа спящего проснётся в другом теле. Все мы устаём и все мы меняем обстановку. Выходило так, что, съедая добычу или оставляя позади умирающего сородича, они знали, что летящим мимо семенем одуванчика, пробегающей мимо ящерицей или величественной елью в хвойном лесу, но душа возвращается. Выходит, звери понимали о смерти гораздо больше, чем мы.

Над этим теоретиком многие насмехались – говорили, он порет какую-то чушь. Так часто говорили о людях, которые были приверженцами идей перерождения, – всем почему-то больше улыбалось верить в карикатурные ад и рай. Мне кажется, что его слова сейчас стали чуть ли не самыми правдивыми в моей жизни.

Я чувствую себя от этих мыслей легко и невесомо – тоже становлюсь синей, как этот бык; мне кажется, что я становлюсь небом.

Сижу напротив картины с синим быком и смотрю в его пустые глазницы, пока мне не делается очень холодно; потом я встаю и направляюсь прямо к дому тётушек.

* * *

Перед тем как пойти домой, я решаюсь всё-таки заглянуть в то место, о котором мне напомнила Мальми. Несмотря на жару, чувствую прилив сил и дохожу до нужного дома быстро – в детстве расстояния мне казались куда больше, чем они были на самом деле.

Минуя расшатанную калитку, оказываюсь в заросшем сухим сорняком дворике. Тощая смуглая женщина, развешивающая выцветшее истрепавшееся бельё, приветствует меня поклоном.

– Я… – хочу представиться, но она перебивает, мягко улыбаясь:

– Хозяин предупредил, что вы придёте. Он редко принимает гостей.

Я невольно хмурюсь, задумавшись на секунду, что она имеет в виду. В этих краях мужей до сих пор называли хозяевами – эта тощая женщина с жёсткими как наждак руками напомнила мне, что даже стержень вроде неё здесь обречён был кому-либо подчиняться.

Она покорно провожает меня в крохотную тёмную комнатушку, и я краем глаза замечаю, что в ней осталась ещё крупица давно потерянной девичьей красоты: у неё выразительные точёные скулы и светлые серые глаза, в которых, догорая, тлеет огонёк её души – я видела женщин, которые угасали так же тихо, и мне стало жаль её. Сейчас она уже была не собой – женой, подневольной подданной, да кем угодно, но не собой.

В комнатушке со спёртым воздухом и застоялым запахом пота я сразу обращаю внимание на кучу курпачей[33], а затем – на примостившийся