На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

Едва могла дышать – сила, которая вколачивала меня в землю, теперь душила меня и пыталась выбить из меня последние крупицы жизни. Я бы и рада была, чтобы так случилось, но она будто специально мучила меня, не давая мне навсегда провалиться в сон.

– Я не могу любить или жалеть, – продолжал меж тем див, – и я знал, что зря вмешался в человечьи грехи, – я не бог и не Высший, чтобы наказывать. Я – посредник между мирами, я на перепутье, я – вне. Но этот мальчишка как-то сумел меня затронуть – не хотелось, чтобы он погиб по моей вине.

Я поняла, что сила, давившая на меня всё это время, оказалась чувством вины – необъятным, невероятно большим, огромным чувством, которое этот див сам в себе не понимал. Он мыслил в других категориях – для него не было ни хорошего, ни плохого, но был Заратуштра – и я знала, что даже чудовище, живущее по иным законам, не осталось бы к нему равнодушным. Сердце у меня защемило от этой мысли – он всё это время нёс на себе грехи своего отца. Этот светлый мальчишка, посланник солнца и счастья, был обречён страдать, ещё не родившись.

Я помню, Мальми говорила – проклятия такой силы просто так не отзовёшь. Я должна была стать противоядием. Должна была стать его спасением.

– Не понимаю, что такое грусть, – произнёс див, и в его голосе мне послышалось нечто, похожее на сопереживание, – но, кажется, понимаю, каково тебе сейчас.

Упала на землю, не в силах больше выдерживать натиск его эмоций.

– Я не держу на вас зла, – прошептала я на последнем дыхании.

Когда проснулась, рядом была только Наша речка – над моей головой осыпáлись, иссохшие, листья с садовых деревьев.

* * *

Заратуштру решили похоронить в тот же день и на человечьей стороне, в нашем мире – Конджу-пари распорядилась возвести ему мавзолей с лицами тех, кто взрастил его как родного сына.

О Заратуштре толком не знал никто – мавзолей Мальми с сёстрами возвели за одну ночь, срастив камни с водой и добавив в них солнечный свет. Похорон не было – но в этот же день в городе умер младенец, едва появившийся на свет.

Я сорвалась, когда, уходя с кладбища, услышала, как по улице идёт и кричит, возвещая о великой утрате, самый обыкновенный плакальщик[31].

Погиб ребёнок. Ушла жизнь, которой не суждено было сбыться. Несчастная мать. Горем убитый отец.

Ко мне в одно мгновение пришло осознание – и я упала, вцепившись руками в собственное лицо.

Плакала так отчаянно и так ужасно, что мне казалось: я попала в свой собственный ад. Рвала на себе одежду и волосы; мне хотелось почувствовать боль, какую чувствовал он, когда умирал. Мне было плохо: я билась головой о стены и пыталась расшибиться в кровь, стучала кулаками по полу до заноз в коже и грызла собственные руки в тех местах, где когда-то разрастались камни.

Я думала, что привычка жить без него – мы ведь с ним так долго были в разлуке – поможет мне справиться. Удивительно, как короткий миг нашей встречи напрочь уничтожил во мне мою выработанную сдержанность. Глоток воздуха, который я сделала в этот короткий миг, отравил меня – теперь он был нужен мне сильнее, чем когда бы то ни было, – и теперь я уже не могла до него дотянуться.

Не осталось обиды, которой питала себя каждый раз, когда по нему скучала, – обида отлично помогает разрывать связи и прощаться с людьми. Во мне не осталось ни гордости, ни злости, ничего: только тупая боль от осознания, что мы столько времени убили впустую.

Тётки отправили меня прочь из города в тот же день, когда это случилось. Они умыли меня и переодели, позвонили кому-то – и меня увезли, не успела я даже опомниться. Помню, правда, когда я уезжала из города, я проехала мимо дома, в котором жила, – старое дерево инжира начало плодоносить.

Я подумала: глупое; глупое дерево жизни. Я подумала так – и проехала мимо, и уехала, и оно тут же растаяло в моём сознании.

Плохо помню, что было со мной дальше; мы выехали из города, и всё будто бы смазалось позади меня. Как-то обосновалась в столице и вдруг очень быстро забыла обо всём, что со мной произошло. Потом узнала, что так бывает: смерть умеет мастерски стирать всё из памяти, как страшный сон, – природа мудро придумала. Я точно помню лишь то, что в тот день везде, куда бы я ни сунулась, шёл дождь; его показывали даже по телевизору.

И единственное, что я помнила дольше и лучше всего – даже когда совсем позабыла о том, что именно случилось со мной, забыла о том, из-за кого просыпалась в слезах, и даже когда позабыла о самой себе, – была фраза, последняя фраза, которую я услышала от него.

«Встретимся за холмом», – вот что он мне тогда сказал.

* * *

…боги в тот день насовсем ушли из тех мест и забрали с собой всю воду, и воздух там с тех пор стал раскалённый, как кусок масла на горячей сковороде. Люди покрылись пылью времени и болезней; не осталось жизни, остались лишь смерть и засуха. Больше нет плодородной земли и щедрого моря. Ни воды, ни рыбы, ни деревьев – только дети, умирающие от ядовитого воздуха.

И лишь печальная рыба-солнце продолжает выплывать по сей день на безоблачное синее небо, опускаясь так низко, что протянешь руку – обожжёшься.

3

Я открываю глаза, жадно глотая воздух.

Над головой вижу простой белый потолок с трещинками, что изгибаются и тонкими ветками расползаются в разные стороны. Сажусь на кровати – в глазах на секунду темнеет – и затем встаю на ноги; поправляю за собой махровое покрывало и выхожу из комнаты. На запястье я ощущаю непривычную тяжесть – мне хватает одного быстрого взгляда, чтобы понять, что на моей руке покоится нефритовый браслет.

Мальми сидит в гостиной за столом, раскладывая перед собой таро. Я подхожу к ней, и мне не нужно ей ничего говорить – она и так всё знает.

– Прости меня, – просто говорит она мне.

Я пожимаю плечами – мне не за что её прощать.

– Все ошибаются, – просто говорю я.

В голове вихрем поднимается гряда воспоминаний, смешавшихся друг с другом; мне всё ещё кажется, что это было не со