На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

Я по-новому смотрю на него: ко мне вдруг приходит осознание, что, если бы я не оставила в прошлом себя старую в пользу взращивания себя новой, я никогда не сумела бы полюбить человека вроде него. Слишком взрослый, слишком обычный, слишком – если на то пошло – живой. Я бы, наверное, и не посмотрела на него, если бы моя память не уберегла меня от вечной одержимости юношей из удивительного мира за холмом.

Замуровала все свои воспоминания, а когда все старые чаяния вернулись ко мне вместе с ними, уже так остыла, что не сумела выдать ничего, кроме нескончаемого сожаления.

Я была отмечена печатью его смерти всё это время; даже представить себе не могла, как сильно забытое в самых укромных уголках памяти событие может влиять на жизнь.

Моя память дала мне фору, дала мне возможность убежать от воспоминаний о нём так далеко, чтобы мне хватило сил не повернуть назад. Мой мозг вытеснил первоначало и оставил мне разгребать его болезненные следствия. Это мудро: я – выросла. Заратуштра навеки остался восемнадцатилетним мальчиком, которому не суждено было увидеть, как на лице его первой любви появляются морщины. Может, с ним они не появились бы вовсе. Может, поэтому ему и не суждено было повзрослеть.

Удивительно, что я потом не влюблялась в мужчин «не от мира сего». У меня никогда не было романов с художниками или поэтами; я не влюблялась в безработных музыкантов, питающихся солнцем и презирающих политиканов. В них всех было что-то от Заратуштры и в них всех одновременно с тем не было от него ничего – это была напускная, видимая оболочка, такая притягательная своей необычностью, что я могла легко на неё купиться, одолеваемая тоской по своей первой юношеской любви, – и это меня отталкивало. Я не влюблялась в тонких мальчиков с золотыми локонами или в мальчиков, отмеченных дланью ясновидения; вместо этого полюбила самого приземлённого и самого обыкновенного на свете мужчину – и только сейчас в полной мере смогла осознать, что все эти годы меня только это и спасало.

Я выбрала надёжное вместо заветного, потому что мечты эфемерны, а надёжность стоит дороже, чем можно себе вообразить. Это не плохо и не хорошо, это – жизнь. Некоторым из нас суждено остаться восхитительно живыми – но только в безобразно юном отрезке безвременья. Может, в этом есть тайный смысл – мне хотелось в это верить.

Мой муж никогда не стал бы о таком думать – и я этому рада. Я сошла бы с ума, если б он склонен был к философии.

Я не рассказываю ему ничего из того, что со мной случилось, – разве что те вещи, которые он точно понял бы. Мы с ним ужинаем очень просто – съедаем какие-то бутерброды и сваренные на скорую руку макароны, и мне вдруг кажется в этот момент, что вкуснее в своей жизни я ничего не пробовала. Я пытаюсь себя одёрнуть, вспоминая о яблочных дольках, но у меня не выходит: мне кажется, что моё удовольствие сейчас не зависит напрямую от вкуса.

После ужина мы ложимся с ним, по обыкновению, в одну постель. Он смотрит на меня, совсем привычно целует в висок, совершенно обыденно обнимает меня, прижимая чуть ближе к себе.

Сегодня – мы чувствуем это оба – всё будет совсем иначе.

Когда я закрываю глаза, огромная волна неудержимым потоком накрывает нас, будто бы мы – две маленькие ракушки, засыпанные песком, прибитые к берегу приливом и страшно жаждущие вновь вернуться в море. Я открываю глаза: мы с ним в воде. Кругом – только ночь, бескрайняя, густая чёрная ночь, такая вязкая и сладко-тягучая, словно ореховая нуга. Мы с ним – в невесомости. Мы по плечи в воде, и мы не лежим уже, нет; парим в холодном прозрачном пространстве, в котором отражаются белые-белые звёзды. Взглянешь в воду и не поймёшь сразу – то ли звёзды смотрятся в неё, как в большое блестящее зеркало, то ли лежат глубоко на дне, нырни только – и тут же пригоршню соберёшь ладонью.

Вода холодная – такая холодная, что пальцы ног почти не ощущаются. Стопы сливаются друг с другом в единое целое, превращаясь в маленькие плавнички; я смотрю на оголённые плечи своего мужа – своего любимого человека и своего единственного сегодня бога, – и мне кажется, что, если бы у меня спросили, что такое безумие, описала бы этот момент.

На вопрос о любви я ответила бы то же самое.

Его мягкая кожа в свете мерцающих звёзд кажется белой, словно отполированный до блеска жемчуг; невесомо касаюсь губами его плавных плеч и горячей шеи, и когда он сплетает пальцы своих ладоней с моими, в этой холодной воде мы с ним вдруг растекаемся обжигающе жаркой лавой.

Кожа на вкус солёная – я кусаю его губы так, словно сегодня, здесь и сейчас, в невесомости, в космосе, в галактической морской пене я и он – первый, единственный и последний раз. Краем глаза замечаю движение; отрываясь от него – с неохотой, присущей оголодавшей волчице, – я вижу сотни светящихся серебряным рыб, стайкой наматывающих вокруг нас круги. Море вокруг нас оживает – оно жило до нас и будет жить после нас, и всё, что мы можем, – это чувствовать его, видеть его, быть им.

Жизнь рассеяна в воде вокруг нас – словно кто-то щедрый рассыпал скопление энергии и окропил потом этой водой всё живое.

Сердце моё трепещет, тело заходится бешеной дрожью, словно загнанное в тиски из горящей стали. Желание набухает во мне тугим клубком и становится почти болезненным, когда неминуемо растекается вместе с кровью по горящему жарким пламенем телу. Он прижимается ко мне, и я чувствую его жажду ещё более ясно и мыслимо, чем свою. Это затягивает нас, словно прилив, решивший скользким мокрым языком поглотить добрую половину берега. Я прижимаюсь телом к своему человеку, и мне становится неумолимо и нестерпимо горячо. Впиваюсь когтями в его раскалённые плечи, оставляя красные полосы на его бархатистой спине.

Он дышит чаще, дышит прерывисто и очень громко; его дыхание резонирует в прозрачной чёрной воде, сливаясь с моими криками.

Я кричу всему миру, всей вселенной и всем неземным просторам – я кричу, возвещая о собственной любви.

Самоотверженно. Искушение манит – но тяну до последнего, размазывая звёздную пыль по его зацелованной коже. Впереди – бесконечность.