Аэротаник - Евгений Гузеев

нам бы ваши беды. Хотя, конечно, согласен, многого из нашей жизни ваше общество начисто лишено. Мы ведь как-то больше радуемся, хотя и по-другому. Больше все от бедноты и простоты нашей. Нам в район съездить, в магазине очередь выстоять, чего-нибудь купить, хлеба или чайничек какой-нибудь с цветочком, – уже радость, полное, можно сказать, удовлетворение. С хлебом вот перебои как раз сейчас начинаются. На кукурузу ориентируемся. То есть не сейчас, а тогда… Ну ладно, вы поняли. А уж у вас при коммунизме, точно, чему бы это радоваться. Все улыбаются, но опять же не радуются. Правда и не плачут. Все хорошее, вроде, есть. А худого ничего нет. Как же так получается-то? В результате выходит, не все и у вас что ли гладко, раз народ не веселится по-настоящему? Да, что-то не то… Видел я и танцы и игры, но в них наука какая-то, что ли. Задачи они через это решают, учатся. Как же это возможно? И дурака, что ли, нельзя повалять, без науки порезвиться? И вообще спрашивается, коммунизм это – ваше хваленое светлое будущее, или другое какое общество? С материальной точки зрения – да, похоже. А человеческий фактор… Ну, ладно, коль вам всем так нравится… Объясните-ка лучше, как это у вас так быстро получилось – раз и все по-другому, люди особенно… Вот видите, опять я туда же…

– Что ж тут, Федя, сомневаться. Конечно это коммунизм. Подумайте только… Ведь для построения коммунизма необходимым условием является равенство всех, равные условия и возможности – вот и все. Чтобы все были… ну как можно более одинаковыми, что ли, причем даже внешне. Построение такой системы невозможно, если какие-то личности видят жизнь по-другому, имеют другие точки зрения и отстаивают их, а тем более, если иных точек зрения тысячи. Только равномыслящие люди способны построить идеальное общество. Люди всегда рождались разными – и умными, и глупыми, сильными и слабыми, жадными и добрыми, стремящимися к власти и желающими оставаться рабами. Одни болели и старились, другие оставались здоровыми и не старели так быстро. Одним природа дала красоту и стройное тело, другим – увечья, лишний вес и незавидную внешность. Иные получали много и были сыты, другие сидели без средств существования, пищи и одежды. Я ведь, Федя, могу еще тысячи различий привести вам в пример. Изоляция инакомыслящих, попытка уравнять всех через страх, идеологическую работу и так называемое воспитание нового человека ни к чему хорошему не привели, не сделали общество однородным, готовым к коммунизму. Только теперь, все эти различия удалось стереть благодаря резкому научно-техническому прогрессу, освоению бесконечной солнечной энергии, изобилию производства, развитию медицины, образования, и, главное, с помощью новой системы всеобщего и обязательного мутационного программирования населения, ну и многим другим факторам, устраняющим любую неоднородность во всех сферах общественной жизни от материальной до умственно-психической и духовной. Вы видите результаты, возможно они вас ошеломляют. Так что все признаки коммунистического общества налицо.

– Ну так радовались бы, а вы почему-то все это рассказываете мне таким неуверенным голосом.

– Видите, вы заметили. – Дана резко оставила возвышенные агитаторские интонации и даже вздохнула. – Вот я и думаю, волнуюсь и пытаюсь вам сказать, что сама-то я почему-то стала изменяться в обратном направлении. Откуда то появилась неуверенность. Будто-бы начинаю понимать и ощущать то, что мне не нужно знать и понимать. А это нечто в течение прошедшего дня вдруг во мне стало появляться и расти. И, как видно, связано с вашим приходом в наш мир. Вот вы сейчас про радость стали говорить, а во мне еще больше чего-то проснулось. Странно. Наверное потому, что я единственный человек на планете – женщина, которой довелось своего мужа увидеть другим, абсолютно не таким, каким он должен быть, то есть никак не выделяющимся на фоне ровной нашей системы. Не важно – хорошим или плохим, но, главное, совершенно иным. Может быть это-то и стало причиной, запустило во мне самой какой-то спящий механизм? Так я думаю. И произошло все как-то слишком уж быстро и незаметно. Но этого нельзя допустить… Ведь я начинаю чувствовать себя иначе, чем изначально запрограммирована. Я привыкла быть такой, как муж, а муж таким, как я, и мы оба – как все остальные. А теперь вы как бы тот же мой муж, я вас вижу, с вами общаюсь, но… Произошла незапланированная обратная мутация, неизвестная нашему обществу болезнь, что ли. Если бы мы остались на Земле, я, пожалуй, в ближайшие несколько часов не выдержала бы и, может быть, побежала бы на перепрограммирование, отстранилась бы от… Не знаю, понимаете ли, о чем я…

– Вроде бы начинаю понимать. Таким равнодушным истуканом с улыбочкой станешь и без всякого вашего программирования, когда сочувствовать не кому, себя или чужого ни пожалеть, ни поволноваться. Ни горя, ни счастья рядом с собой не видишь… Сбил я вас, Дана, видно, с равновесия, извиняйте. Ну а что же мне-то самому теперь делать? Может какого-нибудь другого инструктора попросить сразу по возвращению, и вас от меня освободить?

А она вдруг резко как-то, встрепенулась там где-то сзади:

– Нет уж, Федя, поздно. У меня вакуум в душе открылся. Я хочу познать, ощутить, попробовать на вкус, испытать другую жизнь, боль, радость – иную, не такую, что нам дана. Только вот, что дальше, не знаю… Ведь так нельзя. Тир чего-то не учел в эксперименте. Еще неизвестно, как он сам отреагирует на контакт с вами. Но мне суждено это испытать первой. Если бы центр знал, то устроилось бы все по-другому, и не было бы меня здесь рядом с вами, Федя. И вообще, боюсь, вас не допустили бы сюда, к нам. Скажите… Хотя нет, не отвечайте, сейчас мы уснем. Потом, потом…

И действительно, я и не заметил, как быстро стал отключаться. Последнее, что я успел заметить, это край голубой планеты в окошке иллюминатора. Кажется это была Африка.

Как прилунялись – проспал, не помню. Глаза открылись только тогда, когда почувствовал легкое сотрясение, сбившее сонное мое пребывание. Сладкий это был сон. То ли я с моей покойницей, то ли с Даной идем вдоль берега реки рядышком, головы чуть склонив – ее тянет к моей, мою – к ее. Естественно никаких комбинезонов серебристо-белых – платьице дешевое, но пестрое и красивое на ней, будто флаг развевается на ветру. И я в чем-то простом, штатском. Тучи сгущаются над нами, а мы и знать не знаем, не замечаем и не хотим глядеть вверх, что там над