Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

В своей каюте Сергей покопался в рундуке, вытащил десяток кассет: выбирай.

— Да мне только одну.

— Че так?

Сашка вскинул вверх загипсованную руку: на мели сижу.

— Вот тебе пять штук. Денег не надо. Появятся — отдашь. А нет, так и ладно.

Ксения готовилась стать матерью и увлеченно обсуждала возможность покупки детской кроватки, коляски. И непременно синего цвета, если родится мальчик.

— А мне по барабану, — ответил Шуляков, нарываясь на очередную глупую ссору. Его больше беспокоило то, что за последние месяцы набрал вес и впору переходить в «полутяжи», а это совсем не входило в его планы.

После ссоры с женой подался в ресторан «Полярная звезда», где пел известный московский шансонье. Швейцар встал стеной, не пускает ни по знакомству, ни за деньги, уверяя, что зал переполнен, что директор тут же уволит. Шуляков стоял столбом со своей подвязанной правой рукой, вслушиваясь в знакомый мотивчик. И уже развернулся к выходу, когда его взял за локоть странный низкорослый мужчина. Он улыбался, сверкая стальными фиксами, но глаза при этом оставались холодными, льдистыми. Швейцара он не стал убеждать, он просто оттер плечом и буркнул: «Это наш пацан. Имеется место за столиком». Продолжая цепко держать за локоть, повел в зал слегка растерянного Шулякова.

— Братва, гляньте, кого я привел! Это же Сашка Шуляков, который завалил чемпиона Союза в последнем бою.

Парни одобрительно загудели, сидевший во главе стола сухощавый брюнет кивком головы и жестом одобрил показ гостя.

— Угощайся, земляк. Симон, закажи песню для нашего чемпиона. Я бой не видел, но пацаны говорят, что ты Кузьмина классно положил на помост.

Когда ведущий объявил, что сейчас прозвучит песня для чемпиона Магадана по боксу, то все в зале завертели головами, провожая глазами проход Симона к странной компании у окна, стараясь разглядеть боксера. Один из посетителей с фужером и бутылкой коньяка двинулся к их столу, желая выпить со знаменитостью. Не дошагав несколько шагов, остановился, будто воткнулся в препятствие и тут же сменил курс.

Под грохот инструментального ансамбля и песни Шимутинского, который весело откликался на заявки по установленной таксе в двадцать пять рублей, Шуляков впервые в жизни напился до непотребства, под одобрительный гомон бандитов и хлопки по плечу сидящего рядом Лехи Кнехта. Домой его притащили Фиксатый и Симон. «Успокойтесь, девушка, — твердил Фиксатый, — успокойтесь, пацан перебрал малость, с кем не бывает».

Когда тренировался и выступал за «Динамо», то помимо зарплаты в порту, где числился такелажником, Сашка получал «подвесы» в пятьдесят рублей за победы в соревнованиях и талоны на питание. Талоны высоко котировались, их можно было продать по рублю. Денег хватало себе, на подарки близким, и так, казалось, будет всегда. И вдруг всё разом кончилось, осталась урезанная оплата по больничному листу и глухая обида на Палыча, который не захотел взять к себе, сказал: «Коней на переправе не меняют. Скандалить с областным Комитетом мне не с руки».

К Бурмистрову на «Динамо» ему идти не хотелось…

Нелькоба по колымским меркам крупный поселок на Тенькинской трассе. Обжатый со всех сторон сопками, он узкой полосой раскинулся вдоль реки. Шуляков, разглядывая поселок, показал на здание школы-интерната: «Здесь Кахир доучивался, когда у него мать умерла. Я его случайно в Усть-Омчуке встретил лет десять назад, приезжал на первенство Теньки по боксу. Он тогда работал в бригаде на прииске Большевик и приезжал в больничку. Позже друганы передали, что Кахир со всеми рассорился и укатил на родину в Ингушетию».

В интернате на Нелькобе Кахира задирали, коверкали имя и даже учитель физкультуры однажды запнулся, назвал его Кар-рхар, после чего в классе стали дразнить Вороной. Кличка прижилась.

Когда работал на прииске, один из новеньких, прибывших на участок, углядел его и тут же радостно закричал:

— О, Ворона! И ты здесь?

Ему захотелось въехать по морде бывшему однокласснику, который не сумел запомнить его такое простое и красивое имя «победитель», как не раз поясняла ему мама.

Чернявый и черноволосый, небольшого роста с резкими движениями и мимикой лица, он действительно чем-то напоминал ворону, поэтому кличка окончательно прижилась на участке Игумен.

И только начальник участка Цукан спросил: «Позволь, я тебя буду звать Колей?» Кахир обрадованно закивал головой. Когда начальник спрашивал, кто сможет подменить заболевшего пробуторщика или смывщика во вторую смену, то Кахир откликался и ни разу его не подвел, отрабатывал вторую смену подряд по полной, что всегда удивляло других.

— Ворона-то, молодец. Мелковат, а жилистый парень.

Он не мог играючись, как другие, вскинуть на плечо мешок с цементом, зато подолгу без перекуров отбрасывал пустую породу, делал отводные канавы, отбивал плотики, делал грязную работу без понуканий. Дружбу ни с кем не заводил, жил обособленно в дальнем бараке на улице Стланиковой в той же угловой комнате, где когда-то жил с матерью и отцом, о чем вспоминал с радостным удивлением. Кахир ненавидел всех русских. Он не различал украинец перед ним или немец, еврей или грузин — все они русские, раз говорят на одном языке и называют себя с гордостью «колымчане», словно они некая нация, отдельная от других. И нет среди них ни христиан, ни мусульман, ни буддистов, а вера у них одна — «завтра будет лучше, чем вчера».

Из старожилов Колово в бараке осталась семья Кусковых, да старый электрик Прохор, который получил пенсию, но почему-то тянул с отъездом на материк, продолжал подрабатывать на полставки.

Кахир принес Прохору электроплитку с перегоревшей спиралью в ремонт. Комната напоминала мехмастерскую на прииске, стены в мазутных разводах, стол-верстак с кучей железок, металлическая кровать, засаленная подушка, три грубых табуретки и больше ничего; ни занавесок на окнах, ни фотографий на стенах, ни парадной одежды, чтобы выйти в клуб, в люди на праздник.

Прохор постоянно кашлял и жаловался на безденежье.

— Дочку вырастил, а она укатила в Чернигов и только пишет и пишет: вышли денег.

Кахир искренне пожалел одинокого, больного старика.

— Я тоже, как поднакоплю денег, сразу уеду отсюда.

— Дурак, поживи, пойдут в гору северные надбавки — хорошо заработаешь, купишь дом.

Бледно-серое лицо неожиданно осветилось улыбкой, глаза заблестели. Когда Прохор попросил за ремонт один рубль — отдал без сожаления, хотя новая электроплита в магазине стоила два рубля сорок копеек. В другой раз принес Прохору рыбы, которой купил нерасчетливо с избытком. Старик обрадовался и так старательно благодарил, что Кахиру стало не по себе, словно испачкался в густом киселе.

В мае Кахира перехватила в коридоре жена