Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

— Я с вечерней смены пришел.

— Пойдем, красавчик, я тебя борщом угощу, — ухватила за руку и бесцеремонно потащила на свою половину. А он и не сопротивлялся.

Борщ под рюмку с водкой оказался необычайно вкусным, а к нему еще и котлеты и разговор, что пакуем чемоданы, уезжаем насовсем, может, возьмешь, Кахирчик, из мебели что-то. «Этажерку вот из Усть-Омчуга перла…»

— А матрас пружинный, глянь какой мягкий.

Толкнула с легким смешком-хохотком, и он завалился на кровать, а она уже сверху жаркая и сисястая… Где-то хлопнула дверь на тугой пружине. Кахир яростно извиваясь, вывернулся из-под женщины потный и жалкий в испуге своем, потому что привиделся разрубленный вдоль спины труп отца. Поспешно натянул штаны, сунул в карман трусы и подбежал к двери. Нинка стояла посреди комнаты, светясь своим белым телом, словно свеча, и хохотала, выговаривая сквозь смех: «Ох и топтунишка попался…» Она приехала на рудник в конце семидесятых и не знала, как и за что зарубили топором любвеобильного Асхаба Баграева.

Прохора обнаружила старшая Нинкина дочь. Она с братишкой играла в коридоре в мяч и услышала грохот. Приоткрыла дверь, увидела у порога Прохора с искаженным в гримасе лицом. Закричала. Прибежал Кусков. Всё понял без слов.

— Этого нам еще не хватало! — сказал он в сердцах. Отправился в контору, звонить в райотдел милиции, чтобы определиться с трупом, который через сутки в комнате завоняет страшно.

— А вы его на улицу, временно, — посоветовал дежурный в райотделе, обещая прислать участкового через день-другой.

Кусков позвал Кахира и приятеля из своей бригады, чтобы перенести труп старика в сарайку за домом, где раньше хранили уголь, а чтобы не в грязь, решили положить на землю матрас. Грязный засаленный матрас, обшитый брезентом, оказался необычайно тяжелым. Кахир потащил его волоком, зацепился за порожек, ткань лопнула, посыпались разноцветные пачки денег.

— А вы говорили, помянуть Прохора не на что, — шутила Нинка, складывая на табуретке стопу денег. — Тут на машину и маленький домик в деревне.

Пришел Аркадий Цукан. Удивленно оглядел убогую обстановку комнаты, старика Прохора, который ходил всегда в телогрейке или спецовке и жалился на безденежье. Переложил несколько пачек синих, красных, одна даже фиолетовая, увязанная шпагатом, словно бы убеждаясь, что это не шутка и деньги настоящие. Выдернул пачку трехрублевок, отдал Нинке Кусковой.

— На поминки хватит. Остальное пусть бухгалтер наш оприходует. У старика где-то дочка живет на Украине…

Таких роскошных поминок при трех ящиках водки поселок не знал со дня своего основания.

Кахир работал смывщиком. К вечеру кисти рук становились багрово-красными, ночью под одеялом он не мог их отогреть. Сквозь забытье слышал голос матери о благодатной земле в горной долине, где весной столько цветущих деревьев, что земля покрывается словно бы снегом и растет все, что душа не пожелает… «И даже арбузы?» — спрашивал он. «Да что там арбузы! — отвечала она. — Помидор, как разломишь, он аж искрится и сладкий-пресладкий. Тепло круглый год, рядом горные пастбища, красота вокруг необычная…» Она плакала. Страх прижился и вымораживал душу, еще с той самой поры, когда военные стали сгонять их в центр аула. Никто ничего не понимал. Отец возмущался, обещал пожаловаться Сталину. Его тут же выхватили из семьи, отвели в сторону, связав за спиной руки. А она, тринадцатилетняя, лишь тихо всхлипывала, жалея отца. Потом рассадили на машины и заранее подготовленные подводы, повезли к станции. Потом долгий путь в Казахстан. На одном из полустанков ее подкараулил солдат, когда она отбежала к посадке, чтобы справить нужду. Набросился, как зверь, зажал рот ладошкой, полез под подол в ее нетронутую плоть, которая совсем недавно начала кровоточить, пугая и одновременно наполняя чем-то новым, еще непонятным ей до конца, особенно, когда пристально смотрели в лицо, на небольшую выпуклую грудь взрослые мужчины. Она вывернулась, укусила солдата за палец, заверещала по-заячьи. На крик примчался брат-подросток. Попытался оттащить конвоира. Насильник ударом кулака сбил его на землю, приладил на место штаны и стал топтать ногами, обутыми в кирзовые сапоги с подковами.

Прибежал дежурный офицер с двумя конвоирами. Солдат успел подпоясаться, застегнуть мотню и бодро доложил, выталкивая ртом разное непотребство, что прихватил двух беглецов. Пацан оказал сопротивление, прокусил палец до крови.

Брат кулем лежал на грязной земле. Его подхватили под руки и поволокли к головному вагону. Больше не видели его никогда.

Асхаб высмотрел ее на колхозном току. Вскоре приехал с родителями. Ее, как и принято в тейпе, никто не спрашивал ни о чем. Через месяц голову повязали белым платком, пришили на платье нагрудники, чудом уцелевшие после выселения из аула Салги. Осыпали пшеницей, когда уводили из барака, где жили ингушские поселенцы, в небольшой домик, построенный друзьями Баграевых в складчину.

Она боялась, что Асхаб сразу набросится на нее, а начинались месячные, о чем она стеснялась сказать. Но Асхаб воспитывался в хорошей семье, знал, что такое харам, умел приласкать и вскоре она, словно рабыня, бежала стремглав по первому его зову. Судили его в райцентре Тургай, куда из спецпереселенцев поехать никто не имел права, даже отец. Она металась по колхозу в мороз, пыталась отдать последние украшения, какие оставались в семье, председателю, оперуполномоченному, только бы они позвонили, узнали, за что арестовали любимого Асхаба.

В ответ получила: «Радуйся, девка. Баграева осудили на 10 лет по статье бандитизм, а могли бы и расстрелять. Он при задержании напал на офицера НКВД». Она едва добрела до дома, и тут же случился выкидыш.

Через семь лет в пятьдесят третьем пришло письмо из Сусумана. Знающие люди подсказали — Колыма. Что ее не пугало, главное — живой. Целый баул набила вещами Асхаба, вместе с его свадебным костюмом и кожаными сапогами. Она таскала, надрываясь, этот баул в поездах, перла от трассы к поселку Тенька, а он рассмеялся: «Дура! На хрена мне нужны эти обноски». Вещи оказались малы. И не стало пылкого ласкового юноши. А что стало, она не понимала тогда и старалась не плакать, что ей давалось с трудом. Особенно зимой. В казахстанских степях ингуши мерзли зимой, часто болели, но на Колыме совсем по-другому. Она закутывала лицо, натягивала по две кофты под пальто и все одно через десять минут превращалась в ледышку и передвигалась с трудом.

Когда Асхаба убили, ей пришлось искать работу. Неделю отработала на оттайке полигона и заболела. Ее не брали даже уборщицей. Обрадовалась, когда приняли скотницей на конобазу. Работа тяжелая, но главное не на морозе. После школы