В чужих туфлях - Джоджо Мойес

– Разумеется. Вы проводили много времени с ним в детстве?

– Когда он был дома – да. Только много работал. Он всегда трудился. Но был хорошим отцом.

– Значит, он был добросовестным человеком.

– Да. Он и в нас это вколачивал: что нужно душу вкладывать в свое дело.

– И вы его слушали?

– Да. В смысле, я был немного не таким, как он, больше думал о семье. Разные поколения. Мужчины тогда были другими, верно? К тому же… нам с Сэм не сразу удалось завести ребенка, и я иначе относился к семье. У Сэм были… выкидыши. Из-за этого она…

Доктор Ковиц ждал.

– В общем, она говорила, что чувствует себя неудачницей. Но я ее такой никогда не считал. У нас просто были тяжелые времена. Чувствуешь полную беспомощность, верно? Сэм раз за разом беременела, и только мы начинали верить, что на сей раз получится… как она теряла ребенка.

– И сколько раз такое происходило?

– Четыре, – произнес Фил. – Четыре раза. Последний – на пятом месяце.

– Мне очень жаль, – сказал доктор Ковиц. – Наверное, вам было очень тяжело.

– Ну, хуже всего приходилось Сэм. Она же вынашивала наших детей.

– Вам тоже было нелегко.

– В такой момент просто не знаешь, что сказать. Она плакала в ванной, а потом ходила такая подавленная… Даже не поймешь, что сделать.

– И что вы делали?

– Просто говорил, что все будет хорошо. Что у нас все получится.

– И получилось?

– Получилось, – ответил Фил и вдруг улыбнулся. – Сэм потом пошла на процедуру – ну, когда там все подшивают. Через несколько месяцев забеременела нашей Кэт. Она родилась такой красавицей… ничего прелестнее я не видел.

Это были лучшие месяцы в его жизни. Коллеги вечно жаловались из-за бессонных ночей, из-за того, что жены их даже не замечают, а в доме бардак. Фил же охотно вставал к кроватке, давая Сэм возможность поспать ночью. Ему нравилось держать Кэт на руках, убаюкивать ее, вдыхая детский запах, глядя в маленькое личико. Она была такой славной и хрупкой… Он впервые в жизни чувствовал, что сделал нечто удивительное, чего сам не ожидал от себя, и его глаза наполнялись слезами, стоило подумать о дочери. Его дитя. Их малышка. Они больше не пытались завести ребенка. Решили предоставить все матери-природе, а когда ничего не получилось, посчитали, что им и так повезло: у них появилась красавица-дочка, и желать большего – значит, проявлять черную неблагодарность, учитывая все, через что они прошли. А если кто-то из них и был не согласен, то просто держал свои мысли при себе.

– Что ж, это просто прекрасно, Фил. Вас можно понять, поэтому вы больше думали о семье, чем ваш отец. Вы через многое прошли, чтобы ей обзавестись.

– Да, да, – кивнул он.

– Сразу ясно, что семья для вас очень важна. Она необходима для вашего благополучия. И вы чувствуете, что потеряли одного из важнейших членов, к тому же ваша мать изменила свою роль в семье, превратившись вдруг в независимого человека. Жена, похоже, научилась быть счастливой и без вас, конечно, это… нарушает душевное равновесие. Это верное предположение?

Странно слышать подобную формулировку.

– Ну… думаю, да.

– Но я все равно хотел бы понять, о чем именно вам сложно говорить, когда речь заходит о смерти отца.

– Он же умер. Умер на моих глазах. Этого мало?

– Возможно, достаточно. Но некоторые считают привилегией оказаться рядом в этот момент, проводить человека, которого любят, в иной мир.

Фил ощутил, как живот знакомо свело судорогой.

Он не мог говорить. Захотелось уйти. Он оглянулся по сторонам, думая, можно ли подняться и покинуть кабинет.

– Фил?

– Все было… совсем иначе для меня.

– Может, вы слишком полагались на мнение отца, и вам показалось, что без него уже не к чему стремиться?

– Нет… дело не в этом.

– Но он же вас любил. Вы раньше рассказывали, что родители были очень близки и все внимание уделяли вам, единственному сыну. Такая забота может одновременно быть добром и злом.

Фил сжал голову руками и оставался в таком положении долго, даже забыв, что доктор Ковиц в кабинете. И когда, наконец, заговорил, то звучал тихо, высоко, почти неузнаваемо.

– Он хотел, чтобы я покончил с этим.

– Что?

– Хотел, чтобы я его убил. Оборвал его мучения. Ближе к концу, день за днем, он лежал в постели, хватая ртом воздух, но стоило матери выйти из комнаты, как он хватал меня за запястье и просил задушить его подушкой. Отца мучили страшные боли. Невыносимые. Он страдал из-за того, что мать видела его таким слабым, никчемным. И не хотел больше так жить.

Доктор Ковиц наблюдал за ним. Внимательный взгляд вдруг заставил Фила вспомнить непримиримое выражение в глазах отца, вес костлявой руки на запястье.

«Сделай ЭТО. СДЕЛАЙ ЭТО, ФИЛ!»

– И что произошло?

– Это было… ужасно. Я боялся к нему заходить. До безумия. Однажды мне стало плохо прямо перед дверью.

Сам запах в комнатке – дезинфектанта и приторная гнилостная нотка, неизбежность разложения, – часы в неподвижности, где единственным звуком остается неровное, хриплое дыхание отца и тихий шелест шагов медработников в коридоре…

– Я просил маму отдохнуть, пойти вниз и выпить чая. Она ведь все время была у его постели, изматывая себя.

– И мать оставляла вас там одного?

Фил кивнул. Растер лицо руками.

– Иногда у него на глазах выступали слезы. Из-за этого он злился. Приходил в ярость. Я никогда в жизни не видел его плачущим. Он ведь был сильным человеком. Главой семьи. Надежной скалой. Он не хотел… быть слабым.

– Сколько раз он просил вас… покончить с этим?

– В последние дни – всегда, когда я приходил. Каждый день, на протяжении трех недель. Плюс я потерял работу – сказали, что это «оптимизация», но я-то знаю, это потому, что я часто отпрашивался. Как можно было позволить матери нести это бремя в одиночку?

Снова долгая пауза. Снаружи ревел двигатель, словно кто-то проверял его исправность.

– Фил… когда ваш отец умер, вы были с ним наедине?

Он медленно кивнул, не глядя на доктора Ковица.

Врач сделал паузу. А затем мягким тоном произнес:

– Фил, если вы сейчас скажете, что помогли отцу перейти эту черту, я отвечу, что не обязан сообщать об этом как о преступлении, если вы не считаете себя угрозой для других. На этот счет вам не нужно беспокоиться.

Фил молчал.

– Это… вас так терзает? – доктор Ковиц отложил блокнот. – Я