Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

— Кахир обозвал Коляна придурком, он и попер в драку.

— А ты, значит, смотрел, со стороны. Ждал, как он будет метелить правильного пацана?

— Да не успел, честное слово.

— Этот хорек, как баба в волосы вцепился, я б его урыл… — начал Колян и тут же согнулся от удара локтем под дых. Резван начинал, как многие его сверстники, с вольной борьбы, а затем занялся кубинским карате для спецназа.

— Снова быкуешь! Пойдешь теперь на ворота, а жить будешь в дежурке. — Прозвучало, как приговор. Открывать и закрывать въездные ворота на рынок ставили самых дубоватых охранников, платили им меньше, чем остальным, и в любой момент могли пнуть под зад.

Немногословный, дотошный при любом поручении Кахир быстро освоился в бригаде, став у Амира порученцем и негласным надсмотрщиком, которого вскоре не прикалывали за малый рост и привычку сосать леденцы, как это было первые месяцы. Опасались. В феврале Амир подарил ему кожаное портмоне с множеством отделений и вложенной стодолларовой банкнотой, прямо в кафе, куда он пригласил старожилов бригады и Кахира.

Между делом опять зашел разговор о Колыме, лагерях, зэках, и Калгат вспомнил, как ему один из «строгачей» — они строили возле магазина на Омчаке новый гараж, — подарил пистолет — деревянный, но крашенный черным лаком и прямо, как настоящий.

— Просто так подарил?

— Да. Я его потом караулил. Хотел чай передать. А его больше не приводили на стройку. Лагерь строгого режима находился на склоне сопки, рядом с поселком. Охраняли их жестко. Но был случай, когда азербайджанец ушел в побег со стройки и сумел пробраться на родину. Потом прислал начальнику лагеря издевательское письмо, а второй экземпляр знакомому мужику в поселке.

Пошли вопросы о золоте, охране на приисках.

— Да нет никакой охраны! Это же Колыма.

— Не может быть. Это такие деньжищи! Ты просто не просек, парень.

Кахир, приподнялся со стула, скулы закаменели, и весь он подобрался. Словно бы для прыжка.

— Парни, не надо меня дразнить. Я знаю весь процесс съема золота с промприбора или колоды, знаю составление актов, сам доставлял на доводку шлих в золотоприемную кассу.

— А в чем возят? — спросил Амир с хитроватым прищуром, будто раскручивал должника, стараясь подловить на неточности.

— Специальные металлические ящики, похожие на те, что для перевозки кинофильмов. Пломбируют и везут, на чем придется, иногда в автобусе.

Удивленное — не может быть? — колыхнулось от одного к другому. Им это казалось чем-то невероятным, а Кахир сидел за столом с угрюмым лицом, он не знал, как им объяснить про огромные расстояния и саму Колымскую трассу, этот единственный путь на материк через Сусуман на Якутск, где тебя с золотом в момент повяжут и упакуют.

Помощника городского прокурора в Магадане звали Русланом на русский лад. Он принял подарки с показной вежливостью, на ингушском говорить не захотел, сразу после традиционного приветствия перешел на русский, что для Кахира вроде бы проще, а все же кольнуло. Разговор не вязался, а трепыхался натужно между «как дела», давно в Магадане, где устроился на ночлег. Спросить напрямую о работе в прокуратуре, к примеру, или о Золотой Теньке, не получалось. Попытался увлечь темой вечернего ресторана, чтобы пообщаться спокойно и дружески, но Руслан отказался, сославшись на дежурство с милицией на закрепленной территории… «Позвони мне на следующей неделе», — звучало, как желание быстрее закончить разговор.

— Ну как перетерли? — задал с ходу вопрос Калгат, просидевший около часа в рюмочной на улице Советской.

— Все нормально. Но в кабак идти не захотел. В случае прокола опереться вряд ли получится…

— Получится не получится. Че гадать? Подарки принял. Значит, и бабки возьмет. Решай, что завтра делать?

— Поедем в Усть-Омчуг. Ты там походишь, пошуршишь с народом, а я уеду на рудник Колово, поищу старожилов.

Большой поселок, вольно раскинувшийся вдоль ручья Игуменский, Кахира так поразил, что захотелось расплакаться. От барака, где он жил когда-то, осталась развалившаяся половина дома с двумя комнатами, где жили Цуканы. Высокое крыльцо — на нем любили по вечерам сидеть женщины — разобрали. Клуб сожгли. Школа стояла без окон и дверей. Зашел в свой класс, где учился последний год, когда умерла мама, перед отправкой в интернат. Бумажный мусор на полу расшевеливал ветер, парты громоздились одна на другой, со стены угрюмо смотрели русские писатели с обильными бородами, напоминавшие новоявленных ваххабитов.

Кладбище за поселком в узком распадке последние годы не обваловывали бульдозером, бурные талые воды размыли раскопанный грунт, перемешали могилы и памятники с пятиконечными звездами и отцову с полумесяцем на металлической тумбе, изготовленной из листового железа сварщиком Игорем Зузяевым. Потоки воды, прокатившись по кладбищу, вымыли человеческие останки с лохмотами одежды, возможно, тех заключенных, которых хоронили зимой абы как на небольшой глубине. Такое видел в детстве, когда забредали на кладбище, тогда это не вызывало ни сострадания, ни омерзения, а теперь вид этот обескуражил, впервые за тридцать лет подумал о собственной смерти, что упакуют в деревянный ящик — и пипец, был человек и нету. Зачем жил и для чего — непонятно.

На кирпичном одноэтажном доме висела вывеска из оцинкованной стали: «Старательская артель Игумен, 2-й участок».

Пожилая женщина из местных долго разглядывала, с трудом вспомнила мать Кахира Раису, про убийство отца и тут же умолкла, понимая, что ему подробности вспоминать не по душе. Предложила чаю. Кахир не стал отказываться. Прошел к «Ладе Самаре», приободрил водителя, что еще полчаса — и поедут обратно на Омчак, достал сумку с продуктами.

Печенье, конфеты, чай выложил на двухтумбовый канцелярский стол.

— Помяните с местными маму мою Раису, отца Асхаба.

— Помянем, дело хорошее, тут осталось нас полтора десятка. Прииск развалился, почти год без зарплаты сидели. Благо вот в артель взяли, я тут на участке дежурной, уборщицей и сторожем в одном лице. До пенсии два года осталось, если артельщики закроются, тогда хоть помирай…

Она перебирала фамилии тех, кто остался в поселке, но Кахир никого вспомнить не смог, почти десять лет прошло. Заторопился в отъезд.

— Может, Васю Охромеева помнишь? Так он на Омчаке водителем. Найдешь. Его многие знают, шубутной парень.

Ваську помнил. Задиристый, конопатый пацан с кучерявыми волосами соломенного цвета, пытался верховодить в классе и пару раз наскакивал с кулаками, если рядом не было Шули и Цукана.

Нашел его в двухэтажном доме, построенном в период расцвета прииска. Он так же внимательно и долго, как дежурная на Колово, разглядывал, а потом заорал: «Ворона!» Кинулся обниматься. Затормошил, задергал, оглядывая