Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Отец искренне обрадовался. Но не сдержался, во время обеда укорил: «Ванька, что за работа статейки писать! Тут вон рук не хватает. Артель теперь, как целый прииск «Большевик». Я еще год-другой — и отойду от дел. Впрягайся, пока не поздно».

— Так я же в этом не шарю.

— Че ты дубачка из себя строишь! У меня семь классов, а у тебя десять и еще институт. Тут ведь механизмы не главное. Главное люди. Подобрать спецов, настроить их на работу, обеспечить необходимым, включая сменные портянки — это важнее всего.

— Страшновато, честно говоря.

— С бабой тоже по первой страшно, а потом не оттащишь. Так ведь, Машенька?

— Что ты несешь при сыне, охальник! — Она показно сверкнула глазами и ушла на кухню. Вскоре оттуда потянулся такой запах, что они раз за разом косили глаза к дверному проему, где Мария, так и оставшаяся Осиповой, колдовала над тушеным мясом с грибами и рисом.

— Ты же, сынок, колымчанин. Всё на твоих глазах с малолетства. Вспомни, как ты с этим, как его бандеровца… золото мыл в отвалах у старой шахты.

Ивана рассмешила та давняя история. Вспомнил!

Рудник Колово

Отец не перечил, а мать запрещала, и он, потаясь, убегал ранним утром корячиться в старых отвалах, где семь-восемь граммов золота на куб грунта казались настоящим успехом. Хорошо помнил, что приятели, как бы проявляя уважение, первый раз позвали мыть золото в самом начале июня, когда еще лежал снег на вершинах гололобых сопок. Собрались серьезно, всё как у взрослых больших мужиков: совковые лопаты, аккуратный проходняк, грохот, ведра и даже лоток. Поначалу упирались, таская тяжелые ведра к грохоту над проходняком, но рядом вдруг появился бурундук — смешной и юркий. Потом нашли кусок кварца, похожий на самородок, с вкраплениями перлита. Потом пробился по склону ручей и начал падать водопадом на вскрытый бульдозерами склон сопки, завлекая брызгами, подсвеченными лучами солнца, и его требовалось срочно перегородить. Потом долго задиристо спорили, где лучше брать грунт. Прыгали с места на место, таская весь инструмент, рыли в отвалах и под склоном сопки. Очень старались и на второй день, и на пятый, но бляшки золота почему-то плохо оседали на ковриках проходняка.

Отец Кольки Ветрова доработал отмытый шлих и сдал в золотоприемную кассу. Вышло на девять рублей двадцать копеек. Три рубля он забрал себе — «на бутылку», остальное отдал им на конфеты.

Приятели на следующий день собрались на аммоналку, собирать обрезки бикфордова шнура, которые оставались там после взрывников. Занятие увлекательное, особенно если срастить несколько кусков, а на конце приладить банку с марганцовкой и глицериновой смесью… А он не пошел. Сидел на припеке, грел коленки. Подошел Банщик — низкорослый, тщедушный дядька, носивший даже в летнюю пору ватный треух. Поздоровались. По субботам отец водил в котельную помыться в душе, и Банщик угрюмовато-печальный, каждый раз говорил: «Аркаша, побачь, шоб не дурыл хлопиц».

Одни говорили про него, что чистил сапоги у Бендеры в четырнадцать лет, другие, что возил в бричке «матку Параску», жену командира банды повстанцев, но получил Банщик по полной — «двадцать пять и пять по рогам».

— Ну и шо, трохи намыли?

Похоже, он видел из окна в котельной, как пацаны таскались с инструментом к старым отвалам. Ваня скривился, даже ничего не ответил, заработанные рубли давно испарились. Предложение вместе мыть золото воспринял, как шутку. А Банщик всё буровил на хохляцком своем языке, что знает «гарно место».

Отец похвалил. Мать сказала — никуда не пойдешь! Ушел потаясь ранним утром, ушел мыть золото с Банщиком в глухом месте, где ему грезился старательский фарт и крупный самородок в полкулака — и тогда!..

Самородок попался один, маленький, грязно-желтый, похожий на осу. Попался в первый же день под вечер, Ваня понянчил его в ладони и отдал Банщику. У него не осталось сил удивляться. Перед обедом он еще бегал с ведром каменистого грунта, а к вечеру хотел упасть прямо на куст голубичника, не обращая внимания на назойливых комаров, он ругал Банщика, этого упрямого хохла, который все валил и валил в железный ящик породу.

Через день, отдежурив в котельной, Банщик снова тихонько постучал в маленькое оконце комнаты, переделанной отцом из сарая-курятника. Мыли в прижиме у сопки, где легко устанавливать пробутор под проточную воду, стекавшую по склону из отогретой на солнце земли. В обед запаривали в котелке банку говяжьей тушенки. Свиную Банщик не признавал. Варили чай с брусничным и смородиновым листом. Однажды треух свалился с головы Банщика. Бугристые сизо-красные, белые шрамы чередовались с клочками черно-сивых волос. Он тут же торопливо напялил треух, глянул вполглаза и ничего не сказал. А Ваня ничего не спросил, перехотел. Самородков не попадалось. А мыть грунт, где на тонну всего-то семь граммов золота было скучно и тяжело.

За ужином отец невзначай бросил, что к Хвощевым приходили с обыском мужики в штатском. «Даже половицы и плинтуса вскрыли».

— Молодой совсем. Я с Нинкой, его матерью, говорила. Не мог он утаить столько золота, кто-то подбил, уговорил перевезти.

— Дудки! Сам. Уголовники самолетом не возят, там рентген. Они знают. Они возят из Нагаево пароходами. В порту слабый контроль.

— Что же теперь с Васечкой-то будет?

— Не скули. Знал, на что шел. Теперь помажут лоб зеленкой. Указ Верховного суда напечатают в «Магаданской правде». А Нинку даже на похороны не позовут. Как пить дать — не позовут.

Пару раз заходил Ваня к Хвощевым, когда мать посылала по срочной нужде. Каждый раз тетя Нина угощала брусничным морсом. У неё он получался вкуснее маминого, и наливала она его из красивого стеклянного кувшина, приговаривая: «Пей, Ванечка, пей, сил набирайся».

Старательские работы прервал пожар. Шел он с запада из Якутии. Гнал на поселок дымное марево, застилавшее солнце. Людей собирали по разнарядке отовсюду. Забрали дежурного в котельной, лишили Банщика отсыпного дня.

Банщик сам отмыл, отжарил-отпарил в кислоте добытый шлих, довел до нужной кондиции и сдал в золотоприемную кассу. В эту отдельно стоящую избушку возле техсклада, где постоянно дежурил вохровец в черной шерстяной форме с зелеными петлицами и погонами.

Вечером Банщик окликнул Ваню на улице, сунул в руку потный сверток с деньгами — двенадцать рублей.

Домой мчался зайцем. Вывалил деньги на стол перед матерью, думал, обрадуется. А она заругалась, про «бандеровецев», вспомнила и еще всяко разно, как выкрикивали многие в колымских поселках, считая себя лучше других. Оказывается, ей знакомая тетка — она дежурила в золотоприемной кассе — рассказала, что Банщик