Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

— Неделю мыл вдоль ручья в разных местах. В одном месте старая брошенная проходнушка. Видимо, хищнота работала и не попала в струю, или грунт там с краю размыло весной. Короче, веришь — нет, вот это с пяти ведер назолотил. А тут двадцать граммов, не меньше.

В сентябре работали в полный рост, хотя по ночам подмораживало.

Рано утром разбудили жуткие крики со стороны туалета. Это были даже не крики, а какие-то ужасные страдальческие вопли. Возле основательного сортира с полудюжиной ячеек собрались старатели.

— Видимо, это самое, когда кишка наружу вылазит, — предположил Никишов, которого все так и звали Петруша.

— Геморрой, что ли?..

— Ага.

Первым вышел из сортира сварщик Гуськов, разбитной челябинский парень. Он едва ковылял, но при этом пытался изобразить на лице улыбку. Вторым выбрался, придерживая штаны, Барсуков. По его бледному лицу стекал пот.

— Много вас там? Что случилось?

— Да Потапов еще. Я едва вытерпел…

Он обескуражено отмахнулся, угнув бритую голову.

Цукан подошел одним из последних.

— Представляешь, мужики заболели. Машина наша на ходу. В санчасть придется везти, — заторопился по привычке бригадир Журавлев.

— Помочь? — Цукан подхватил под руку Барсукова. В лицо дохнуло спиртовым перегаром.

— Что пили? — И тут же пробило догадкой: — Настойку перцовую, да?

Бригада притихла на мгновение, следом хохот, возгласы:

— Спиртовая настойка на перце. Полечились! А ты, Петруша, говоришь — геморрой.

— Гуськов мне сказал, что это лекарство от простуды. Я и выпил-то всего полстакана. Ох, как же мне больно было утром! — пожаловался Барсуков.

Следом еще больший взрыв хохота.

— Вот я вас троих теперь полечу штрафами.

Моторист Жора Кудряшов по кличке Кудряш, похожий на цыгана, стал заступаться за «больных».

— Федорыч, им доплачивать надо. Я в цирке так не смеялся, как сегодня.

Его поддержал Журавлев. Он вспомнил, что тоже один раз пробовал эту настойку и зарекся, утром, словно каленым железом по заднице — и спасу нет.

— Ладно, уговорили, штраф минимальный, это чтоб зарубка осталась, — сказал Цукан, оглядывая старателей.

— Да мы что ж, не понимаем, Аркадий Федорович, — заблажил обрадованно Барсуков. — Да чтоб я еще хоть раз! — он хотел сказать — «поддался на уговоры Гуськова», но глянул на ехидную ухмылку товарища и промолчал.

Место у трассы, что нарыл Никишов, оказалось на редкость добычливым. За сорок лет на ручье Игуменском мыли и мыли, и перемывали разными способами, а все же золото еще оставалось. Обычно пять — семь граммов на кубометр грунта. А тут вдруг попали в струю, и с куба в иной день получалось до тридцати граммов. И все бы отлично, если бы не подводила старая техника: то насос, то бульдозер, а вахтовку — старенький ЗИЛ, ремонтировали через день. Поэтому приходилось иногда ночевать на участке в старом вагончике.

— Словно бомжи! — ругался Журавлев, подогревая утром на костре воду.

Цукан отмалчивался. А что тут скажешь, втянул мужиков в черное хлебово. Знакомый снабженец предложил списанный армейский ЗИЛ-157, машина добрая, одна беда — бензин жрет непотребно. Зато в любую погоду хоть по грязи, хоть по снегу. Сразу прояснело, стало полегче.

Неожиданно передали из поссовета телефонограмму: «21 сентября приезд корреспондента Магаданской правды для встречи с Цуканом А.Ф.» Ругнулся Аркадий не сильно, а так вскользь, для порядка. Решил заодно, чтобы время зря не терять, заняться своим «москвичом», поменять масло, свечи, а то захирел старый конь.

Возился в дощатом своем гараже возле дома, старательно отлаживая зажигание на холостых оборотах, когда окликнула Маша.

Рядом с ней стоял парень лет тридцати с кожаным кофром через плечо.

— Здравствуй, отец!

Он стоял, обтирая ветошью руки, и молчал. А потом мазнул замасленной ветошью по лицу, сказал:

— Ладно, пошли в дом.

Раньше Иван возвышался на полголовы, а теперь показался еще выше. «То ли он подрос, то ли я высох», — мелькнуло и ушло вместе с множеством вопросов, которые роились в голове, и возник главный:

— Как же нашел?

— В районке заметку случайно увидел про твою артель «Игумен». Я тебя в Магадане искал, и на Чукотке в Билибино, там живет один наш однофамилец. А на Колово приехать не догадался…

— А как Анна? Мать твоя…

— Там же в Юматово. Пока на ногах. Прихварывает. Этот у нее… холецистит.

Мария заставляла и заставляла стол разной едой. Ваня подкладывал себе на тарелку, не жеманясь, и ел с тем завидным аппетитом, какой бывает у молодых здоровых мужиков. Аркадий дал зарок в сезон не выпивать ни грамма, а тут не сдержался. Спросил:

— Машенька, у тебя не найдется?..

У нее нашлось немного разведенного спирта с надписью «для компрессов», а в холодильнике пакет домашних пельменей. Ваня любил пацаном пельмени необычайно, и теперь дорвался, уплетал, продолжая нахваливать хозяйку. Он стеснялся называть ее Машей, как она попросила при знакомстве, поэтому «выкал», отводя глаза в сторону.

Цукан лишь поковырялся в тарелке, продолжая почти неотрывно смотреть на сына, которого, пожалуй, не узнал бы при встрече на улице. Выпили по второй и по третьей, после чего Иван слегка захмелел и стал подробно рассказывать про Юматово, службу в армии и прочее, чем немного гордился, особенно работой в газете, где стал теперь начальником промышленного отдела.

Когда стал рассказывать про Москву и работу в Воениздате, то вдруг вспомнил, как оформлял книгу генерала Маторина.

— Маторин мне тогда сказал, что мы родственники, приглашал в гости, но у меня любовь закрутилась с одной женщиной, а потом поперли из издательства. Так и не навестил генерала, уехал в Уфу.

— Это твой дядя. Он до войны фамилию сменил, когда его отца арестовали. Он в этом признался мне в Берлине в госпитальной палате. Горевал. А я, дурак, обиду затаил на него с той поры. А мог бы разыскать в шестидесятых, когда мы ездили первый раз в отпуск на материк. Все ж не портянка, старший двоюродный брат.

— Мама писала тебе на Алдан. Но письмо вернулось назад, как невостребованное.

— Я знаю. Я в тот год в тайге бедовал. Авария случилась. Судьба такая… Или бес попутал, теперь и не разберешь.

— Когда уезжал в Магадан, она очень просила тебя найти. Извиниться. Глупо тогда получилось.

Повисла тягостная пауза, перемежаемая звяканьем пустой рюмки — ее Цукан гонял по синей клеенке, словно лодку, припоминая ту давнюю осень.

— Да уж, глупее не бывает. — И, чтобы сбить наплыв полынной горечи, поторопился сменить тему: — Она про подарок мой не говорила?

— Нет,