Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

— Это что за хрень стоит возле эфелесборщика?

— Так это механизированный доводчик шлихов. — Цукан взялся пояснять, что при ручном смыве приходится смену останавливать на пару часов. А теперь всё гораздо быстрее. Мелкая фракция из приемного бункера подается в виде пульпы насосом на прибор под малым давлением. Даже чешуйчатое легкое золото не смывается, остается на коврах.

— Время экономим, привес получаем, кроме того, смывальщик не колупается в холодной воде…

— Так напишите об этом, товарищ Цукан! Сделайте доклад. Мы внедрим по всей области, поднимем добычу… — Лицо профсоюзного деятеля Батажова засверкало от возбуждения. Партийный выдвиженец, закончивший пединститут и школу партактива, он даже слово добыча, произнес смачно с ударением на первом слоге. Ему так понравилась эта идея, что он стал тормошить Шулякова, понуждать обсудить на ближайшем партхозактиве.

— Мне, Илья Петрович, в сезон не до докладов. Мне подругу обнять некогда… Лучше помогите с экскаватором, а то драглайн наш на последнем издыхании. С запчастями проблема. А чертежи установки для улавливания мелких шлихов наш молодой мастер подготовит. Передадим в райком. Внедряйте.

Батажову показались обидными слова горняка. Цукан явно не понимал, что такое партийная инициатива. Спорить Батажов не стал, даже пообещал помочь с экскаватором, хотя вскоре, отшагав, спотыкаясь, три километра по руслу ручья, забыл про обещание и думал, скорее бы добраться до машины, где услужливый персональный водитель посочувствует, нальет из термоса чаю, достанет бутерброды.

На митинг в связи с вручением знамени ночная смена идти не хотела.

— Пусть они себе зад подтирают этим красным бархатом, — дерзил спросонья бульдозерист Иваньков. — Я вчера на ремонте с гусеницей так наломался, что руки не могу разогнуть…

— Думай, что говоришь, — урезонивал член профкома. — За такое при Сталине!..

— Ладно, мужики, бакланить. Надо идти, а то Федорыча подведем.

Прибежал горный мастер Никишов: «Автолавка приехала. Пиво будут давать…»

Тут стало не до разговоров. Весть мгновенно разлетелась по поселку. Женщины с детьми первыми подхватились, пошли занимать очередь. Собралось вместе с конторскими человек сорок. Стояли тесной кучкой, поглядывая на вожделенную автолавку и тихонько переговаривались, спорили, сколько разрешили пива давать в одни руки — две или три бутылки.

— Что-то мало народу?

— Все тут, Фрол Сергеевич. Дневная смена на промывке.

— Так остановите на пару часов добычу. Руководители области приехали, а вы, Цукан, саботируете.

Едва он сдержался, не вбил грубость, взялся терпеливо объяснять, что промприборы раскиданы вдоль ручья на семь километров, что вахтовка стоит на ремонте…

Неожиданно поддержал Шуляков, сказал, что председатель районного профкома отдельно соберет рабочих и перескажет выступление Ильи Петровича слово в слово. Тут же отвел Цукана в сторону.

— Что ты в бутылку лезешь? Они потом Назарова начнут терзать. А с экскаватором я тебе помогу. Облснаб раскулачу.

— Не ожидал. За такое дело я тут до вечера могу улыбаться.

— Ох и язва ты, Аркадий Федорович.

Праздник удался. Начальство вскоре уехало, автолавка работала до упора. Отпускали по банке зеленого горошка, коробке конфет и три бутылки пива в одни руки. Удивил всех бригадир взрывников Трехов. Он примчался на мотоцикле с верховьев ручья, где вели шурфовку под новый полигон, и сразу к автолавке.

— Мне пятнадцать бутылок на всех.

— Спохватился. Конфеты остались, а пива нет, — ответил водитель-экспедитор, улыбаясь во всю свою широкую морду.

— Суки продажные! — понеслось на весь поселок. — Мы там в грязи пластаемся, а они тут пивко жрут. Че ты лыбишься, харя продажная. Вот завалю эту твою автолавку!

Бригадир так страшно и громогласно ругался, что пришлось вмешаться Цукану.

— У тебя, правда, ничего не осталось?

— Есть энзэ, но Фрол Сергеич запретил…

— Да что тебе теперь секретарь райкома? Это же наш взрывник с динамитом работает, он контуженный. Он шины тебе порежет, будешь куковать тут неделю.

— Ладно, отдам последний ящик пива. Пусть успокоится.

Про знамя вскоре забыли. Вспоминали пиво «Таежное». Старатели спорили, можно или нет зараз выпить семь бутылок пива. Просили Цукана, чтобы он заново потребовал в поселок автолавку. Цукан даже пару раз звонил в райком и профком…

— Мужики, слово даю, как сезон закроем, привезу бочкового пива. Оно круче бутылочного. У меня на пивзаводе в Магадане земляк работает технологом.

— И балыка кетового под пивко…

— Слюни подотри, Барсуков, — поддел, не удержался Журавлев. И тот машинально мазнул по губам промазученной ладонью под общий смех рабочих.

16 сентября выпал снег, но лежал недолго. Народ привычно обживал ватники и шапки-ушанки, которые теперь на долгие восемь месяцев для тех, кто останется на вскрышных полигонах, на оттайке грунтов, будет ремонтировать технику к новому промывочному сезону. А кто-то уедет на материк прожигать заработанный северный рубль, чтобы потом по весне рассказывать громогласно о своих похождениях, хвастаться новым приобретением для семьи в виде холодильника, купленного у барыг. Они верили, что еще пару сезонов и — баста! «Хватит жопу морозить», — говорил каждый из них неоднократно. В том числе и Аркадий Цукан, ставший ветераном и пенсионером, а главное, человеком, у которого теперь появилась мечта. Он уговаривал свою любимую женщину родить в сорок три года ребенка, а она хохотала и краснела, и каждый раз говорила: «Сумасшедший, сын мой жениться собрался. Народ засмеет, скажут, бабулька рожать надумала…» А он все одно уговаривал осторожно и терпеливо, развивая красивые планы про жизнь где-нибудь в Краснодаре или Геленджике на берегу теплого моря… «А что, Маша, разве мы не заслужили? И денег, слава богу, достаточно».

Обида на Анну Малявину и сына Ивана изжилась. Их лица возникали изредка в снах тревожных и муторных, но вскоре опять забывалось всё давнее горячее и радостное, а чаще болезненное.

Перестройку Цукан мог бы совсем не заметить, если бы не закон о борьбе с алкоголизмом и новые общества трезвости, куда его понуждали вступить на собрании в районном Доме культуры.

— Не дорос я до такой чести, — ответил он. Оглядел зал — это молчаливое большинство, готовое привычно тянуть вверх мозолистые руки по глупости хоть за перестройку, хоть за разруху. — У нас на участке в сезон и без того полная трезвость. Вкалываем по двенадцать часов.

Другого бы осадили, но Цукан — передовик производства, занесенный на Доску почета, ветеран, его ухватить не за что, чтобы пропесочить как следует за непонимание генеральной линии партии по борьбе с алкоголизмом.

Зашел к Назарову со своим разговором о трезвости и всей этой глупостью. А у Назарова своя печаль, младшая дочь на выданье,