Буканьерки - Эдит Уортон

их встретить! Почти так же, как эта информация о кайме плаща, моё любопытство возбуждает рассказ девочки о Теставалья и её семье. После вышеизложенного, которое, я льщу себя надеждой, читается почти как страница из Сен-Симона, домашняя хроника покажется тебе ещё более пресной, чем когда-либо. Миссис Болт снова всё перевернула в моём кабинете, устроив уборку. Гнедая кобыла ожеребилась, и мы продолжаем пахоту. У нас слишком много дождей, но разве когда-нибудь в Англии было по-другому? Новый бакалейщик из Литтл Оспери грозится уехать – говорит, его жена и священник нонконформисткой церкви[48]… Но ты всегда притворяешься, что ненавидишь деревенские скандалы, и, поскольку у меня на данный момент нет ничего, чтобы потешить твой пресыщенный вкус, я закончу эту исповедь нераскаявшегося, но безупречного родителя…

Твой любящий Х. Т.

P. S. Добрая Бланш очень беспокоилась о тебе – о твоём здоровье, планах, перспективах, о вероятной дате твоего возвращения – я ей сказал, что сам отдал бы многое, чтобы это узнать! Не думаешь ли ты, что она имеет виды на тебя для Эрми или Альмины? Демарш Сидауна стал для неё сильным ударом, и если я прав насчёт Тинтагеля – да поможет ей небо!

Книга третья

XX

Окна комнаты Корреджо в Лонглендсе выходили на так называемый личный сад герцогини – цветочный шедевр, созданный великим сэром Джозефом Пакстоном, известным по Чатсуорту и Хрустальному дворцу. За замысловатым чугунным фонтаном, облепленным целомудренными богинями и окружённым клумбами, образующими звёзды и полумесяцы, арочный проход в стене из тиса и остролиста вёл по травянистой аллее к осенним просторам усадебного парка. Туман окутывал склоны, усеянные могучими деревьями, голые рощи, озеро, бледно отражавшее низкое, тусклое небо. Олени призрачно мелькали от поляны к поляне, а на отдалённых склонах холмов были едва различимы размытые стада овец и скота. Утром сильно лило, и, несомненно, к вечеру дождь пойдёт снова; в комнате Корреджо периодически раздавался звук капель, стекающих с длинных водосточных жёлобов на крыше и с вьющихся растений, оплетающих фасад дома со множеством окон.

Герцогиня стояла у окна, глядя на, казалось, бескрайнюю панораму пропитанных дождём акров. Затем она вздохнула, вернулась к письменному столу и взяла перо. Перед ней лежал лист бумаги, тщательно исписанный мелким, чётким почерком:

Вдовствующей герцогине.

Герцогине.

Маркизе.

Жене члена Кабинета министров, не имеющей титула по рождению.

Жене епископа.

Послу.

На странице стояла пометка: «Важно», и под каждым заголовком была лаконичная формула для начала и окончания письма. Герцогиня внимательно изучила этот листок, затем пробежала глазами другой лист со списком имён и, наконец, вздохнув, взяла с высокой подставки из красного дерева лист почтовой бумаги с золотым тиснением «Лонглендс-хаус» под герцогской короной и начала писать. После каждого послания она вычёркивала карандашом одно из имён в списке, а затем принималась за следующее. Сами по себе письма были коротки, но она выводила буквы медленно, почти с трудом, как прилежный ребёнок, переписывающий упражнение, – и, убедившись ещё раз, что формула, предшествующая её подписи, соответствует инструкциям, лежащим перед ней, она вписывала своё имя в нижней части страницы. Наконец она дошла до последнего письма, проверила формулу и в двадцатый раз вывела внизу: «Анабель Тинтагель». Перед ней аккуратной стопкой лежали приглашения на первую крупную охотничью вечеринку сезона в Лонглендсе, и она с очередным вздохом отбросила перо. Несколько минут герцогиня сидела, опершись локтями о стол и закрыв лицо ладонями, затем открыла глаза и вновь уставилась на только что подписанное ею письмо.

– Анабель Тинтагель, – медленно произнесла она. – Кто же ты, Анабель Тинтагель?

Этот вопрос она задавала себе не раз за последние месяцы, и ответ всегда был один и тот же: она не знала. Анабель Тинтагель была посторонней женщиной, с которой герцогине пришлось сосуществовать, за поступками которой она наблюдала с холодным любопытством, но с которой ей так и не удалось сблизиться и уже никогда не удастся. В этом она теперь была уверена. Была и ещё одна загадка в её положении. Теперь она по всем признакам являлась Анабель Тинтагель и была ею уже более двух лет, но до этого её звали Анабель Сент-Джордж, и образ Анабель Сент-Джордж, её лицо и голос, её симпатии и антипатии, её воспоминания и настроения, всё, что составляло эту хрупкую, начавшую формироваться личность, хотя и оставалось рядом с новой Анабель, но больше не составляло сердцевину того существа, с которым эта чужая новая Анабель в комнате Корреджо в Лонглендсе и личном саду герцогини чувствовала себя по-настоящему единой. Бывали моменты, когда тщетные поиски своего истинного «я» становились настолько запутанными и удручающими, что она была рада сбежать от них в автоматические обязанности своей новой жизни. Но в перерывах она продолжала нащупывать себя и никого не находила.

Прежде всего, что заставило Анабель Сент-Джордж превратиться в Анабель Тинтагель? В этом заключалась главная проблема! Но как она могла её решить, когда больше не имела возможности обратиться к этой неуловимой Анабель Сент-Джордж, которая была всё ещё так ей близка, но в то же время далека и неприступна, как печальный призрак? Да, призрак. Именно так. Анабель Сент-Джордж умерла, а Анабель Тинтагель не умела расспрашивать мёртвых, и поэтому ей никогда не узнать, почему и как произошла эта таинственная перемена… «Величайшая ошибка, – размышляла она, подперев подбородок сцепленными руками и устремив невидящий взгляд в туманную даль парка, – величайшая ошибка – думать, что мы когда-либо можем знать, почему поступаем так, а не иначе… Полагаю, ближе всего мы можем приблизиться к этому, приобретя то, что старики называют „опытом“. Но к тому времени, как мы его обретаем, мы уже совсем не те люди, которые совершали поступки, смысл которых мы больше не понимаем. Проблема, наверное, в том, что мы меняемся каждую минуту, а наши поступки остаются неизменными». Конечно, она могла бы найти множество внешних причин: череду событий, ведущих, словно тропа в пустыне, от одной точки к другой в жизни изначальной Анабель. Но какой смысл было пересказывать эти события, когда она уже не была той Анабель, которую привели в эту великолепную и одинокую комнату, расположенную среди бескрайних владений Лонглендса? Любопытно было то, что её неуверенность и смятение в мыслях, казалось, передались новому миру, в котором она оказалась, – и она осознавала это.

– Они не знают, что со мной делать, да и с какой стати им это