Буканьерки - Эдит Уортон

одной из своих исследовательских вылазок, она узнала, что его светлость желает поговорить с ней в своём кабинете, и она с готовностью вошла к нему, радуясь возможности немедленно рассказать о признаках запущенности и нищеты, которые она обнаружила в тот день.

– О, Ушант, я так рада, что вы здесь! Не могли бы вы немедленно поехать со мной в коттедж Линфри, недалеко от церкви Святого Гильды; знаете то сырое местечко под мостом, фасад которого увит розами? Старший мальчик слёг с тифом, и нужно срочно проверить сточные канавы, чтобы не заразились младшие.

Она говорила торопливо, слишком поглощённая тем, что хотела сказать, чтобы заметить выражение лица герцога. Его молчание встревожило её, и, взглянув на него, она увидела то, что называла «ошарашенным» выражением лица, – выражение, которое она больше всего не любила. Он молча сидел, вертя в пальцах нож для бумаги из слоновой кости.

– Могу я спросить, кто вам это сказал? – наконец поинтересовался он тоном, как у его матери, когда она отчитывала старшую горничную.

– Да я сама это узнала. Я только что оттуда.

Герцог встал, уронив нож для бумаги на пол.

– Вы там были? Лично? В доме, где, как вы мне говорите, брюшной тиф? При вашем-то здоровье? Признаюсь, Анабель… – Его губы нервно подёргивались под жиденькими светлыми усами.

– Оставьте моё здоровье в покое! Я прекрасно себя чувствую, правда. И вы же знаете, врачи велели мне гулять пешком и ездить в экипаже каждый день.

– Но не сидеть же с больными детьми миссис Линфри в доме, который смердит заразой.

– Но, Ушант, я просто не могла иначе! Там некому было о них позаботиться. И если дом смердит заразой, то чья же это вина, как не наша? У них нет сиделки, и некому помочь матери или подсказать ей, что делать, а доктор приходит только раз в два дня.

– Вы полагаете, моя дорогая, что я должен обеспечить каждый коттедж в моих поместьях, здесь и в других местах, больничной сиделкой? – иронично спросил герцог.

– Ну, я бы хотела, чтобы вы это сделали! По крайней мере, в каждой деревне должна быть сиделка, а в больших – две, и доктор должен осматривать своих пациентов каждый день, и сточные канавы… Ушант, вы должны немедленно отправиться со мной и понюхать сточные канавы! – умоляюще воскликнула Нэн. Она почувствовала на себе холодный взгляд невыразительных глаз герцога.

– Если ваша цель – занести брюшной тиф в Тинтагель, я не могу представить себе лучшего способа для этого, – начал он. – Но, возможно, вы не знаете, что, хотя брюшной тиф и не так заразен, как сыпной, врачи далеко не уверены…

– О, но они уверены, только спросите их! Тиф происходит от плохих сточных канав и заражённого молока. Вам нисколько не повредит пойти и посмотреть, что происходит у Линфри; и вы должны это сделать, потому что они – ваши арендаторы. Не поедете ли вы со мной прямо сейчас? Пони ничуть не устали, и я велела Уильяму подождать…

– Я бы не хотел, чтобы вы называли Армсона по имени, я уже говорил вам, что в Англии главных конюхов называют по фамилии.

– О, Ушант, какая разница? Я называю вас по фамилии, но я никак не могу запомнить про других. И единственное, что сейчас имеет значение…

Герцог подошёл к камину и дёрнул за расшитый шнур колокольчика рядом с дымоходом. Появившемуся лакею он сказал:

– Пожалуйста, передайте Армсону, что её светлости больше не потребуется сегодня пони-фаэтон.

– Но… – вырвалось у Анабель, затем она замерла, не в силах продолжать, пока дверь за слугой не закрылась. Герцог также хранил молчание.

– Это ваш ответ? – спросила она наконец, сбивчиво дыша.

Он поднял лицо, ставшее более доброжелательным.

– Детка, не смотрите так трагично. Я поговорю с Блэром, он займётся сточными канавами. Но постарайтесь запомнить, что эти мелочи – забота моего управляющего, а не моя; а вас они вообще не касаются. Мою мать очень уважали и ценили в Тинтагеле, но, хотя она весьма мудро вела мои дела, ей никогда не приходило в голову вмешиваться непосредственно в заботы управляющего, за исключением организации рождественских увеселений и ежегодных школьных празднеств. Её отстранённость лишь увеличивала уважение, которое к ней питали; и моей жене следовало бы взять с неё пример.

Анабель молча смотрела на мужа, не говоря ни слова. Она была слишком молода, чтобы понять многочисленные запреты, частью унаследованные, частью присущие его собственному характеру, которые мешали ему действовать быстро и спонтанно; но она знала, что по натуре он не злой человек, и это лишь усиливало её замешательство. Вдруг из неё хлынул поток слов:

– Вы говорите мне заботиться о моём здоровье и тут же заявляете, что вам нет дела до этих бедных людей и что их умирающий ребёнок – это мелочь, которой должен заниматься управляющий. Вы запрещаете мне идти к ним ради вашего будущего ребёнка – но я вам скажу, что не хочу ребёнка, если он будет воспитан с такими идеями, если его будут учить, как вас, что это правильно и естественно – жить во дворце с пятьюдесятью слугами и не заботиться о людях, которые рабски трудятся ради него на его же земле, чтобы сделать его и без того большой доход ещё больше! Я лучше умру, чем увижу, как моего ребёнка учат расти таким же, как… как вы!

Она не выдержала и упала на кресло, закрыв лицо руками. Её муж смотрел на неё, не говоря ни слова. Ничто в его прежнем опыте не подготовило его к такой сцене, и осознание того, что он не понимал, как с этим справиться, усиливало его раздражение. Сошла ли Анабель с ума – или это было всего лишь то, что врачи называли её «состоянием»? В обоих случаях он чувствовал себя совершенно неспособным к решительным и достойным действиям. Конечно, если бы ему сказали, что это необходимо ввиду её «состояния», он бы отправил Линфри – этим бездельникам – деньги и еду, попросил бы доктора чаще навещать мальчика, хотя ему было крайне тяжело взять свои слова обратно и снова плясать под дудку женщины. В любом случае он должен попытаться задобрить Анабель, привести её в более сговорчивое настроение – и как можно скорее отвезти её обратно в Лонглендс, где она будет ближе к лондонскому врачу, который принимал роды у знатных дам.

– Анабель, – сказал он, подходя к ней и положив руку на её склонённую голову. Она резко вскочила на ноги.

– Оставьте меня в покое, – воскликнула она и, оттолкнув его, проскользнула к