Буканьерки - Эдит Уортон

он уже не был тем Гаем Твортом, который уехал, и, вероятно, никогда не восстановит прежнего себя. Разрыв был слишком резким, разрушительные воздействия – слишком мощными. Тёмные, богатые, бурные годы изгнания пролегали бурлящим потоком между ним и его прежней жизнью, а призыв отца лишь заставлял его глубже погрузиться в самого себя.

– Вам придётся дать мне время, сэр, – я, кажется, нахожусь сразу на обоих концах света, – пробормотал он наконец, склонив голову.

Сэр Хелмсли резко встал и, обойдя стол, положил руку на плечо сына.

– Мой дорогой, мне очень жаль. Твоё возвращение кажется таким естественным, что я совсем забыл, как глубоко ты пустил там корни… Я забыл о могиле…

Глаза Гая потемнели, и он кивнул.

– Хорошо, сэр… – Он тоже встал. – Пожалуй, пройдусь по конюшням.

Он сунул письмо из Лонглендса в карман и в одиночестве вышел на террасу. Стоя там, глядя на оголённый ноябрьский пейзаж, на мягкие голубые холмы, растворяющиеся в низком небе, он снова почувствовал, как по нему начинает разливаться ощущение родства с этой землёй. Какая сила таилась в этих накопленных взаимосвязях, таких приглушённых, мягких и ненавязчивых, но уже проникающих сквозь его бурные бразильские годы и лишающих их реальности! Он снова почувствовал себя школьником, который собирает орехи в лещиновых рощах Красной фермы, ловит рыбу и купается в омутах реки Лав, ворует персики из обнесённых стеной садов и охотится на лисят на осеннем рассвете с отцом, восхищаясь мастерством верховой езды сэра Хелмсли и давясь смехом над его шутками, – школьником, чьё сердце билось так, что разрывалось на том повороте дороги от станции, откуда впервые стали виднеться рифлёные дымовые трубы Хонерслава.

Он пересёк террасу и, обогнув дом, прошёл под резной перемычкой портала часовни. Запах осени поднимался от холодного пола, где на узких плитах коленопреклонённые Творты соприкасались локтями, а каменные бахромы подушек под лежащими надгробными изваяниями почти сливались. Сколько же их было, и как преданно рука соединялась с рукой в бесконечном труде по расширению и защите семейных угодий! Взгляд Гая медленно скользил по двойному ряду надгробий, от статуи в доспехах старого воина Творта, построившего часовню, до скульптурного образа его собственной матери в стиле Торникрофта[55], окутанной мраморным сном: она была точно такой же, какой он видел её мальчиком, лежащей с опущенными веками в то утро, когда телеграмма отца вызвала его из Итона. Сколько их было, и все эти могилы принадлежали ему, все были связаны с одной и той же землёй и друг с другом в древней общности земли и крови, вместе на все времена, согретые близостью друг друга.

И та далёкая могила, которая тоже принадлежала ему, – та, о которой обмолвился его отец, – как же она была далека и одинока там, под тропическим небом, среди других могил, совершенно чужих для него! Он сел и прислонился лбом к спинке скамьи перед ним. Вид могилы матери вызвал в памяти образ его молодой бразильской жены, и ему захотелось на мгновение отогнать всех этих теснящихся Твортов и снова оказаться у её далекого надгробия. Как сложилась бы жизнь в Хонерславе, если бы он привёз Пакиту домой, вместо того чтобы оставить её среди ослепительно-белых могил в Рио? Он долго сидел, размышляя, вспоминая, пытаясь освободить свой разум от условностей и взглянуть в лицо суровой реальности. Теперь ему казалось немыслимым, что в первые месяцы брака он действительно мечтал разорвать все связи с домом и начать жизнь заново в качестве бразильского владельца шахты. Он понял: то, что он принимал за медленно созревшее решение, было не более чем страстным порывом – и сходство этого порыва с безрассудными экспериментами отца поразило его, когда он оглянулся назад. Его безумный брак едва не изменил ход его жизни – ради бледного личика с чёрными как смоль волосами и чёрными изогнутыми ресницами, он готов был продать своё первородство. И задолго до того, как эти чёрные ресницы опустились на утихшие глаза, он понял, что этой авантюре пришёл конец… Всю свою жизнь, и особенно после смерти матери, Гай Творт боролся с восхищением своим отцом и твердил себе, что его долг – быть как можно меньше похожим на него; однако не раз он поступал в точности так же, как поступил бы сэр Хелмсли, или успевал вовремя себя одёрнуть. Но в Бразилии – не успел.

«Одного гения в семье достаточно», – сказал он себе, вставая и покидая часовню.

Забыв о своём намерении пройтись по конюшням, он вернулся в дом и, пройдя через холл, открыл дверь кабинета отца. Там он обнаружил сэра Хелмсли, сидящего за мольбертом и ретуширующего тонко выполненную акварельную копию небольшой «Мадонны» Россетти, висящей над его столом. Сэр Хелмсли, чьи собственные работы были безнадёжно дилетантскими, преуспел в искусстве копирования, или, скорее, интерпретации чужих произведений; и его акварель светилась глубоким блеском оригинала.

Когда сын вошёл, он смущённо засмеялся и отложил палитру.

– Ну, как тебе, а?

– Прекрасно. Я рад, что вы не бросили живопись.

– А? Ох, ну, я сейчас этим почти не занимаюсь. Но я обещал эту вещицу мисс Тествэлли, – пробормотал баронет, краснея до корней своей рыжевато-каштановой бороды.

Гай, озадаченный, переспросил:

– Мисс Тествэлли?

Сэр Хелмсли кашлянул и прочистил горло.

– Эта гувернантка, ты её знаешь – или, возможно, нет. Она была у маленькой новой герцогини Тинтагельской до её замужества; приезжала сюда с ней однажды, чтобы посмотреть мои картины Россетти. Она кузина Данте Габриэля – разве я тебе не говорил? Замечательная женщина – одна из немногих родственниц, с кем поэт всегда готов увидеться. Она уговорила его продать мне первый эскиз «Поцелуя в уста», и я решил написать это в знак благодарности. Она теперь с дочерьми Августы Гленлоу, я иногда вижусь с ней, когда бываю там. – Сэр Хелмсли сообщил эту информацию громким, почти вызывающим тоном, как он всегда делал, когда ему приходилось рассказывать о чём-то неожиданном или труднообъяснимом. Объяснения были досадной помехой и, в некотором роде, унижением для него. Он возмущался всем, что делало их необходимыми, и всегда говорил так, будто его собеседник должен был заранее знать ответ на задаваемые им вопросы.

После его серьёзного падения на охоте за год до возвращения Гая из Бразилии всё графство уверенно ожидало, что одинокий вдовец закончит тем, что женится либо на своей медсестре из больницы, либо на хористке, которая скрашивала его одиночество во время отсутствия сына. Один из этих вариантов завершения карьеры, переполненной прекрасным полом, казался неизбежным в случае блестящего и непостоянного вдовца. Венценосные особы часто качали