Буканьерки - Эдит Уортон

головами над тем, что казалось предрешённым исходом, – и Гай разделял эти опасения. И вот по возвращении он обнаружил, что медсестры нет, хористке выплачено щедрое пособие, а баронет, слегка прихрамывающий, но помолодевший после шести месяцев вынужденного уединения, кажется, увлечён маленькой смуглой гувернанткой, которая носила фиолетовое поплиновое платье и массивные броши из римской мозаики, но (как Гай вскоре заметил) обладала глазами, как факелы, и копной вьющихся тёмных волос, которые она теперь заплетала менее туго и менее строго отводила назад от своего широкого лба.

Гай стоял, с любопытством глядя на отца. Бахвальство сэра Хелмсли больше не тревожило его, но он с неловкостью вспоминал о случаях, когда отец, находясь на грани опрометчивого вложения денег или мезальянса, краснел и объяснялся с той же словоохотливостью.

Неужели причина вспышки та же самая? Но нет. Гувернантка средних лет? Это немыслимо. Сэр Хелмсли всегда презирал назидательность, особенно в юбке, а со своей крепкой, хорошо сложённой фигурой, красивой рыжеватой шевелюрой и лицом, достаточно светлым, чтобы на нём проступал румянец, он по-прежнему казался, несмотря на несчастный случай, созданным для более манящей добычи. Его истинный интерес, как заключил Гай, был связан, несомненно, с родством с Россетти и всем, что это сулило его ненасытному воображению. Но это заставило сына снова задуматься о прочих проделках вспыльчивого родителя за время его долгого отсутствия. Очевидно, Гаю предстоит углубиться в любовные истории отца и пристально следить за его будущим. С этими мыслями он стоял, с отеческой улыбкой глядя на сэра Хелмсли.

– Что ж, сэр, всё в порядке, – сказал он. – Я всё обдумал и поеду в Лонглендс, а когда придёт время, я буду баллотироваться от Лоудона.

Отец ответил взглядом, в котором сквозило что-то сыновнее и покорное.

– Мой дорогой друг, всё, действительно, в порядке. Именно этого я всегда от тебя и ожидал.

Гай снова вышел, влекомый обратно к земле Хонерслава – так моряка влечёт к морю. Ему хотелось бы обойти все его акры, ярд за ярдом, дюйм за дюймом, наполнить взгляд мягкой, дремлющей красотой, ощутить руками морщинистые стволы деревьев, шероховатость осеннего дёрна, насытить ноздри пьянящим запахом опавших листьев. Поместье было окутано складками траурного тумана, пронизанного водянистым солнечным светом, и он думал обо всех тихих женщинах, которые шагали по камням террасы в осенние дни, трудились в скромном саду среди роз или сидели в дубовой гостиной, занимаясь счетами или рукоделием, мало говоря, много думая, – немые и питательные, как кучи увядших листьев, которыми мульчируют[56] почву на грядущие сезоны. Письмо «маленькой герцогини» не вызвало никаких ясных воспоминаний, когда он прочёл его впервые, но, когда он бродил по лощине среди увядающего вереска и папоротника, он вдруг вспомнил их прогулку по той же тропинке в её летнем благоухании и как они остались одни на террасе, когда остальные последовали за сэром Хелмсли к дому. Они стояли бок о бок, прислонившись к балюстраде, вспоминал он, вглядываясь в любимую панораму и почти не произнося ни слова; и всё же, когда она уехала, он понял, как близки они были… Он даже помнил, как, когда его пароход покидал док в Ливерпуле, думал, не остановиться ли на несколько дней в Нью-Йорке, чтобы повидаться с ней по пути домой, после того как закончит дела в Бразилии. А потом он услышал – с удивлением и недоверием – слух о её герцогском замужестве; слух, быстро подтверждённый письмами и газетами из Англии. Эта девушка – и Тинтагель! Она подарила Гаю мимолётное ощущение того, что он держит в руках самый совершенный инструмент, который он когда-либо брал в руки; инструмент, из которого, когда придёт время, он мог бы извлечь неземную музыку. Не то чтобы он всерьёз думал попытать с ней счастья, но он хотел сохранить её образ в своём сердце, как нечто однажды увиденное, что задавало бы масштаб его мечтам. И теперь именно бедняжке герцогине Тинтагельской предстояло пробудить эти мелодии – если, конечно, он сам был на это способен! Сэр Хелмсли сообщил ему о помолвке в одном из своих оживлённых писем, сопроводив его цветистым комментарием:

«Я льщу себя надеждой, что заслуживаю твоих поздравлений, поскольку, в отличие от остального мира – нашего мира, – я нахожу этот брак освежающе пикантным. Подумать только: маленькая наивная девушка берёт на себя роль maîtresse femme[57], Бланш Тинтагель! Маленькая пуританка переезжает в храм Антонио Корреджо, у которого даже святые „Вознесения Девы Марии“ полны чувственности! А что касается его классических сюжетов – ты ведь не забыл тот день в Парме, когда мы смотрели на его „Юпитера, соблазняющего Ио в облике облака“, и согласились, что это, возможно, самая эротическая картина христианской эры…»

На несколько недель эта новость омрачила горизонт Гая, но он был так далеко, поглощённый трудами и удовольствиями, столь оторванными от его прежней жизни, что поблекший образ девушки стал призрачным, а затем и вовсе исчез. Он присел на балюстраду террасы, в том углу, где они стояли когда-то вместе, и, достав её маленькое письмо, перечитал его. «Почерк школьницы… и язык диктовки», – подумал он. Эта мысль смутно раздражала его. «Как, чёрт возьми, она могла выйти замуж за Тинтагеля? Эта девушка!.. Судя по стилю её письма, можно подумать, что она никогда меня раньше не видела… Могла бы хотя бы напомнить мне, что была здесь. Но, возможно, она забыла – как и я!» – закончил он со смехом и пожал плечами.

Агент по недвижимости поджидал его с кипой счетов, сметами и обширными перечнями ремонтных работ. Сэр Хелмсли уже успел сбросить эту ношу со своих плеч.

XXIII

Когда их светлости жили в Лонглендсе, вдовствующая герцогиня редко покидала Вдовий домик у ворот. Однако она обладала удивительным даром вездесущности и умением оказывать влияние на расстоянии; так что пока старые друзья семьи и гости Лонглендса говорили: «Чудесно, как тактична Бланш, как она держится в стороне от молодых», каждый обитатель дома, от хозяина до последнего сапожника, поварёнка и помощника садовника, знал, что око её светлости всё видит, и весь механизм этого грандиозного хозяйства по-прежнему функционировал в соответствии с тем ритмом и укладом, которые она задала.

Но на Рождество вдовствующая герцогиня, само собой, не могла оставаться в стороне. Если бы она не приняла участие в рождественских торжествах, графство бы удивилось, прислуга бы судачила, а торговцы подумали бы, что настал конец света.

– Надеюсь, вы приложите все усилия, чтобы уговорить мою мать прийти на следующей