Буканьерки - Эдит Уортон

их шумной лондонской жизни и в Лонглендсе, где вдовствующая герцогиня позаботилась о восстановлении всех старых церемониалов, герцогская чета была слишком глубоко погружена в непрестанные заботы и обязанности, присущие их положению, чтобы иметь время вспоминать о том, что было кончено и чего нельзя было исправить. И всё же иногда непрошеные воспоминания настигали их. После переезда в Лонглендс, когда Анабель достаточно окрепла, чтобы пройти метров восемьсот, герцог отвел её из комнаты Корреджо в галерею классической скульптуры снова в сопровождении мистера Росситера, который показал ей бюсты императоров Адриана и Траяна, римские копии греческих Афин и Аполлонов, а также чёрно-красную керамику разных периодов. Нэн укоряла себя за незнание «классики», что, по её мнению, объясняло её прохладную реакцию на экспонаты, но, приближаясь к дальнему концу галереи, она ахнула при виде барельефа из тёплого, почти дышащего мрамора. Сидящая женщина положила руку на плечо молодой девушки, которая от неё отворачивалась. Обе фигуры были изображены в профиль. Их драпировки струились, словно камень был жидким, но их печальные лица выражали вечную неподвижность. Анабель замерла.

– Это самое прекрасное, что я когда-либо видела… Это греческое?

– Да, ваша светлость, с Наксоса. – поучительно произнёс мистер Росситер. – Это Деметра, или Церера, богиня полей и урожаев, и её дочь Персефона, или Прозерпина, которая, как вы знаете, была похищена Дитом, или Плутоном, богом подземного царства. Церера, переодевшись крестьянкой, искала её повсюду. Она пренебрегла земледелием людей, и её отсутствие принесло зиму. Юпитер велел Плутону возвращать дочь Цереры на землю на шесть месяцев каждый год. Это донаучное объяснение смены времён года.

– Полагаю, что барельеф имеет значительную художественную ценность, – сказал герцог, – но от фрагмента нельзя получить полного удовлетворения.

Когда Анабель вопросительно посмотрела на мистера Росситера, тот пояснил:

– Это одна из сторон трона, у которого изначально были высокая спинка и подлокотники. Другая сторона была описана путешественником восемнадцатого века, видевшим трон целиком. На ней была изображена Гера, Юнона, сидящая с младенцем на коленях. Она, разумеется, была богиней, покровительствовавшей роженицам. Анабель вздрогнула, герцог напрягся. Мистер Росситер поспешно продолжил: – Нынешнее местонахождение другой части неизвестно.

– Вероятно, в Америке, – угрюмо произнёс герцог.

– Наверное, у пиратов, что там водятся! То есть… – Мистер Росситер, перескакивая с одной оплошности на другую, быстро выпалил дальнейшую информацию: – Бонапарт захватил скульптуру как трофей, но британцы взяли штурмом корабль, на котором она находилась, и спасли её. К сожалению, к тому времени, как прадед вашей светлости, Тинтагель, приобрёл её, центральная часть и другая сторона уже исчезли.

– Её не следовало вывозить из Англии, – сказал герцог.

– Но почему, – спросила Анабель, – её нельзя вернуть на Наксос?

Оба мужчины снисходительно улыбнулись. А герцог, вновь став мрачным, повторил:

– В обладании фрагментом нет радости.

С тех пор Анабель иногда приходила полюбоваться барельефом одна, без благонамеренных комментариев мистера Росситера. Серьёзный, лишённый всякой весёлости барельеф был полной противоположностью Корреджо, но дарил ей чувство счастья. Это было похоже на музыку для «Танца блаженных теней» из оперы «Орфей», которую она слушала в Лондоне за несколько месяцев до свадьбы Джинни, – печальную, спокойную и нежную… Возможно, это было «запределье» Элизиума[54].

Анабель постепенно поняла, что меняется не только она сама. Непрерывный, таинственный поток дней изнашивал и менял облик самых близких ей людей, так что она, казалось, обречена всегда быть чужой среди чужих. Из-за того, что Анабель Сент-Джордж стала Анабель Тинтагель, её свекровь, герцогиня Тинтагель, превратилась во вдовствующую герцогиню, над чьей поникшей головой могучая крыша Лонглендса съежилась до скромного убежища очаровательного, маленького, увитого розами Вдовьего домика у ворот парка. И все остальные, насколько простирался мир Анабель, изменились тем или иным образом.

Иногда это ставило в тупик. Когда, например, новая Анабель пыталась мысленно перенестись на веранду отеля «Гранд-Юнион», где она ждала возвращения отца и его друзей-биржевиков со скачек, или в бальный зал отеля с красными дамасскими шторами, где она танцевала со своей сестрой, с Кончитой Клоссон и девушками Элмсворт или с теми немногочисленными и малоизвестными молодыми людьми, которые изредка появлялись, чтобы составить пару их хрупкой красоте, – когда она вспоминала, например, Роя Джилинга и платок, который она уронила, а он его поцеловал и спрятал в карман, – это было похоже на созерцание мерцающих фигур волшебных фонарей, которые она видела на детских праздниках. Что же осталось теперь от этих неясных призраков? И какое отношение имеет, скажем, Кончита Клоссон, некогда казавшаяся такой эфемерной и неуловимой, к леди Дик Марабл, всё ещё красивой, хотя и заметно располневшей и утратившей свою пленительную праздность и отстранённость, – теперь вечно озабоченной мыслями о деньгах и погрязшей в семейных трудностях и тайных утешениях? Или, скажем, Вирджиния, её собственная сестра Вирджиния, которая казалась Анабель такой уверенной в себе, такой надменной, такой презрительной ко всему, кроме собственных удовольствий, а теперь, в качестве леди Сидаун, оказалась порабощена этим скучным, полусонным Сидауном, поглощена вопросами ранга и старшинства, она даже испытывала трепет – настоящий трепет! – перед глупой заносчивостью своего свёкра и недоуменной снисходительностью леди Брайтлингси?

Да, все они изменились, исчезли без следа, как исчезла и та потерянная Анабель из «Гранд-Юнион». Когда она оглядывалась вокруг, то замечала, что единственными фигурами, которые, казалось, сохранили свои прежние очертания, были её отец и его друзья по бизнесу; но это, возможно, потому, что она так редко их видела: когда они появлялись, с большими перерывами, чтобы мельком взглянуть на заморских дочерей и внуков за океаном, они привозили с собой стабильный и шумный Нью-Йорк и оставались жизнерадостно безучастными к любым переменам в обстановке и привычках, кроме той, что происходила между восточным и западным берегами Гудзона, и торопились поскорее уехать обратно, оставляя чеки и крестильные чашки, так и не поняв до конца, что находились от Уолл-стрит не дальше, чем паромная переправа. Возможно, Мейбл Элмсворт не изменилась, но этого никто не знал. Мейбл вернулась в Америку после свадьбы Вирджинии с Сидауном и почти сразу же вышла замуж. Миссис Элмсворт описывала Калеба Уиттакера как «немолодого» вдовца из Магнезии, штат Иллинойс, очень богатого. Он коллекционировал «картины и прочее».

Мейбл стала крёстной матерью (заочно) первенца Вирджинии. (Лиззи, которую Джинни выбрала первой, предложила попросить бедняжку Мейбл, для неё это было бы так важно, ведь она находилась очень далеко от своих подруг…) Мейбл прислала серебряные кружки, серебряные ложки и золотую чашу. В редких письмах она сообщала Лиззи, что у неё всё хорошо, передавала привет всем девушкам и выражала желание, чтобы те приехали навестить её.

Ах да, и Лора Тествэлли, её дорогая старая Вэл! Она осталась самой собой,