Буканьерки - Эдит Уортон

знать, когда я сама не знаю, что делать с самой собой? – призналась она однажды в необычном приступе откровенности своей сестре Вирджинии, которая никогда по-настоящему не понимала её душевных излияний и рассеянно ответила, разглядывая себя в монументальном трюмо сестры и критически пощипывая свою талию большим и указательным пальцами:

– Милая, я ещё не встречала ни одного англичанина или англичанку, которые не знали бы, что делать с герцогиней, если бы у них была возможность попробовать. Проблема в том, что ты не даёшь им шанса, – сказала Вирджиния. «Да, – подумала Анабель, – вероятно, так и есть».

Светский Лондон на удивление быстро ассимилировал прекрасных заокеанских «захватчиц». Ещё пару лет назад хозяйки домов содрогались бы от звона высоких бокалов и шороха игральных карт, а теперь распахивали двери для покерных вечеринок и предлагали опьяняющие напитки тем, кому новомодное послеполуденное чаепитие казалось слишком напоминающим школьный урок. Руки, приученные извлекать из Бродвуда[49] нежные каденции «Сомнамбулы»[50], теперь бренчали на банджо, исполняя «Хуаниту» или «Реку Свони». Девушки и даже молодые матроны подкалывали юбки, чтобы соревноваться с молодыми людьми в новой игре – лаун-теннисе[51] на величественных лужайках. Курение распространилось из отведённых для этого помещений в столовые и библиотеки (ходили даже слухи, что «американки» тайком покуривают в своих спальнях!). Говорили, что леди Сидаун готовит любительское представление негритянских менестрелей на Рождество, которое они с Сидауном собирались провести в Лонглендсе. А что до диких игр на вечеринках в загородных домах… даже после тяжёлого дня охоты или стрельбы они умудрялись вырвать мужчин из их послеобеденной спячки!

Порыв свежего воздуха извне освежил затхлую атмосферу в гостиных Белгравии, и пока одни слои лондонского общества всё ещё содрогались (или делали вид, что содрогаются) при упоминании «этих американок», другие, самые влиятельные, открыто аплодировали им и подражали. Но юная герцогиня Тинтагель держалась наособицу в обеих группах. Вдовствующая герцогиня называла её «моей идеальной невесткой», но похвала от вдовствующей герцогини была такой же пресной, как диплом воскресной школы. В кругу, где тон задавали Кончита Марабл, Вирджиния Сидаун и Лиззи Элмсворт (ныне замужем за блестящим молодым членом парламента от консерваторов, мистером Гектором Робинсоном), в кругу, к которому по родству и ранним связям принадлежала Анабель, она была чужой, как и в самых неприступных цитаделях аристократии. «Анабель умудрилась, – протянула Кончита с ленивой улыбкой, – стать немодной даже среди немодных», – и эта фраза приклеилась к юной герцогине, определив её раз и навсегда. Одна её сторона, как и у всех остальных, любила танцы, наряды, полуночные шалости, розыгрыши над напыщенными пожилыми людьми. Но другая сторона её натуры, доминировавшая с момента приезда в Англию, была связана со страстной серьёзностью и одержимостью смутными мечтами и амбициями, в которых желание улучшить мир чередовалось со стремлением к уединению и поэзии. Если бы муж мог разделить с ней хоть что-то из её устремлений, она, возможно, и не вспомнила бы об остальном человечестве. Но в мир поэзии герцог никогда добровольно не рисковал вторгаться со дня выпускников в Итоне, когда было написано последнее стихотворение, да и великий английский аристократ его поколения едва ли мог представить, что ему есть чему поучиться в управлении своими поместьями у маленькой американской девушки, отец которой был чем-то средним между биржевым маклером и профессиональным игроком и на которой он женился главным образом потому, что она казалась слишком юной и робкой, чтобы иметь собственное мнение по какому бы то ни было вопросу.

– Главное, что я смогу её сформировать, – сказал он своей матери в тот роковой день, когда сообщил о своей помолвке шокированной герцогине. Герцогиня ответила с проблеском непривычной проницательности:

– Ты искусник, Ушант, но женщины не всегда так просты, как часы…

– Как это по-женски! – усмехнулся герцог. – Некоторые часы совсем не просты, – сказал он с видом знатока.

– Как и некоторые женщины, – парировала его мать; но оба сочли благоразумным прекратить обсуждение.

Анабель встала и оглядела комнату. Она была большой и роскошной, со стенами, обитыми тёмно-зелёным бархатом, обрамлёнными массивной резьбой из позолоченного дуба. Всё в её убранстве свидетельствовало о дорогой «реконструкции», несомненно, датирующейся тем днём, когда ныне вдовствующая герцогиня наконец подарила своему супругу наследника: высокие малахитовые вазы, тяжеловесный письменный стол на крылатых гениях из позолоченной бронзы, бра с пышным растительным орнаментом, над монументальным камином – портрет кисти Ландсира, где её муж был запечатлен во младенчестве, играющим со старшей сестрой в шотландском шарфе. Глупая, удушающая комната… чья-то чужая, не её… Но на трёх обтянутых бархатом стенах висели знаменитые полотна Корреджо – в полумраке английского ноября они казались прорехами в облаках, туннелями сияния, достигающими чистых сапфировых далей. Анабель смотрела на золотистые ветви, на приоткрытые губы, искрящиеся смехом, на юные тела, распростёртые под мерцающей листвой. В тёмные дни – а их было много – эти картины заменяли ей солнечный свет. Она размышляла о них, сочиняла о них истории и вплетала в них отрывки стихов кузена-поэта мисс Тествэлли. Как же там было?..

Вдали от всех глубин и у истоков Дня зной затих безмолвно. Только Скользит рука по струнам скрипки, Что плачет. Прекращают петь, и нет улыбки На смуглых лицах, что в печали наслажденья[52].

Она спрашивала себя, появлялись ли такие существа где-либо ещё, кроме как в грёзах поэтов и живописцев, существовали ли такие пейзажи, такой солнечный свет? Комната Корреджо всегда была личным будуаром правящей герцогини, и поначалу Анабель удивлялась тому, что её свекровь предпочитает жить в окружении сцен, перед которыми миссис Сент-Джордж, будь она здесь, непременно бы прикрыла лицо вуалью. Но со временем она поняла, что в мире, столь незыблемо подкреплённом, как у вдовствующей герцогини, установлениями, обычаями и традициями, перевесить эти картины стало бы более подрывным актом, чем слушать детские уроки воскресной школы под хохот этих беззаботных язычников.

Комната Корреджо всегда служила будуаром герцогини, и картины Корреджо всегда висели там. «Так было всегда», – неизменно отвечала вдовствующая герцогиня на любое предложение что-либо изменить, и в том же духе она добросовестно воспитала сына. Герцог (который втайне считал, что его произведения искусства не только повышают престиж Лонглендса, но и сами обретают ещё большую славу, находясь здесь) сказал Анабель, когда впервые показывал ей будуар в сопровождении мистера Росситера, своего куратора, полного, суетливого человека, нервно потиравшего руки и явно стремившегося угодить:

– Это достояние. Прискорбно, – заметил он мистеру Росситеру, который застонал в знак согласия, – что сэр Хелмсли Творт продал своего Тициана, кажется, американцу. Вещи должны оставаться на своих местах. Теперь у него остался только Гольбейн, который, как