Буканьерки - Эдит Уортон

– О, но он очень, очень хорош и стоит целое состояние, ваша светлость! Конечно, гораздо меньше, чем Тициан, но Тициан… Тициан – hors concours[53].

Хотя новая герцогиня была замужем уже два с лишним года, она только сейчас готовилась к своему первому большому приёму в Лонглендсе. Первые месяцы после свадьбы они провели в Тинтагеле, в уединении, которое глубоко не одобряла мать герцога, во второй раз в жизни не сумевшая повлиять на сына. Герцог с каким-то упрямым самозабвением предался долгожданным радостям уединения и семейного блаженства. Герцогская чета (как с ужасом обнаружила вдовствующая герцогиня во время своего первого визита к ним) жила как любая супружеская пара среднего класса, уединившись в одном из крыльев величественного поместья, где за обеденным столом должны были выстроиться два дворецких и десять лакеев, а камердинер – встречать гостей в большом зале. Камердинеры, дворецкие и лакеи – все были переведены в Лонглендс, и, к ужасу матери герцога, лишь двое или трое личных слуг дополняли младший персонал, которого до сих пор хватало, чтобы удовлетворить непритязательные потребности Тинтагеля во время его поездок в Корнуолл. Даже после их возвращения в Лондон и Лонглендс молодая чета продолжала нарушать душевное спокойствие вдовствующей герцогини. Самое тщательное и терпеливое ознакомление с обязанностями прислуги, состоявшей при ней, не удержало Анабель от совершения того, что её свекровь считала непростительными, а возможно, даже преднамеренными промахами. К примеру, она могла попросить камердинера принести ей стакан воды или велеть одной из младших горничных зашнуровать вечернее платье, когда её личная горничная случайно отсутствовала.

– Дело не в том, что она глупа, знаешь ли, дорогая, – призналась вдовствующая герцогиня своей старой подруге, мисс Джеки Марч, – а в том, что она ужасно раздражает своими вопросами о причинах вещей, у которых причин быть не может, – например, почему экономка не обедает со старшей прислугой, а приходит лишь к десерту. Что же будет, как я ей сказала, в доме, где экономка станет обедать со старшей прислугой? Такая возможность просто не приходит бедняжке в голову, и всё же назвать её глупой я никак не могу. Я часто застаю её с книгой в руках. По-моему, она слишком много думает о вещах, о которых думать не следует, – сетовала растерянная герцогиня.

– И хуже всего то, что дорогой Ушант, кажется, не знает, как ей помочь. – Её тон подразумевал, что такую задачу вообще не стоит на него возлагать. И мисс Джеки Марч пробормотала в ответ что-то сочувственное.

XXI

Те спокойные месяцы в Корнуолле, казавшиеся даже более далёкими от «настоящей» Анабель, чем её девичество в Саратоге, были её собственным выбором. Она не решалась признаться себе, что первое впечатление от руин древнего Тинтагеля сыграло большую роль в том, что её сердце было покорено, – и что, если бы герцог был всего лишь одним из самых скучных, но любезных, молодых людей, которые приезжали в бунгало в Раннимиде, она вряд ли обратила бы на него внимание. Но мысль о жизни в этом волшебном замке у печального западного моря тайно приукрасила образ его владельца – и Анабель надеялась, что именно там они смогут узнать друг друга лучше всего. Теперь, оглядываясь назад, она спрашивала себя, не её ли это вина, что недели в Тинтагеле не принесли ожидаемого взаимопонимания. Вместо этого, как она теперь осознавала, они лишь сделали супругов ещё более чужими друг другу. Корнуоллский замок говорил с Анабель о прошлом – густым, тихим шёпотом, который она впервые услышала во всей его таинственной силе в ту ночь, когда лежала без сна в комнате с гобеленами в Оллфрайерсе, рядом со спящей Вирджинией, которая заметила лишь, что комната холодная и обветшалая. Хотя стены Тинтагеля были относительно новыми, их возвели на древнем фундаменте, и они были полны сокровищ прошлого, а неподалёку лежало озеро Экскалибура, из её окон открывался вид на тёмно-серое море, и иногда, с наступлением сумерек, от старого замка отплывала таинственная баржа с чёрными парусами, унося мёртвого короля в Авалон. Ничего из этого не существовало для её мужа. Он видел в новом Тинтагеле лишь дорогостоящую прихоть покойного отца, которую, повинуясь семейной гордости, был вынужден поддерживать в надлежащем виде, несмотря на бесплодные земли, затруднявшие его содержание. Однако, взвалив на себя эти заботы, он не ждал, что жена будет ему помогать, разве что своим безупречным видом прекрасной и ангельски чистой молодой герцогини, чьи обязанности сводились к тому, чтобы украшать своим присутствием мероприятия для арендаторов и церемонии награждения на сельскохозяйственных праздниках. Герцог вырос под железной дланью матери, которая в период его несовершеннолетия управляла не только его имуществом, но и самой его жизнью, и он не собирался передавать её власть своей жене. Как бы сильно ни страшился он обязанностей, связанных с его высоким положением, и как бы глубоко они его ни угнетали, он твёрдо решил исполнять их в одиночку, пусть даже с колебаниями и болью, но не прислушиваясь к чьим бы то ни было советам. К его удивлению, некоторые предложения вскоре начали поступать от Анабель. Она ещё не усвоила, что ей полагается лишь роль любящей и восторженной зрительницы, и во время своих ежедневных поездок по поместью (в изящном пони-фаэтоне, запряжённом пегими и весёлыми пони с блестящей упряжью) она часто, просто от одиночества, останавливалась поболтать у шлагбаумов, у фермерских домов и коттеджей, делала покупки в местных лавках, раздавала детям игрушки и леденцы и пыталась узнать у их матерей, чем она могла бы им помочь. Её поразило, когда она узнала, что на много миль вокруг, как в Лонглендсе, так и в Тинтагеле, все эти люди в скромных сырых коттеджах и душных лавчонках были арендаторами и зависимыми людьми её мужа; что он назначал настоятелей и викариев в дюжине церквей и что даже старики и старухи в обветшалых богадельнях находились там благодаря его щедрости. Но, осознав масштабы его власти, ей показалось, что лучшая услуга, которую она может ему оказать, – это помогать и поддерживать тех, кто от него зависит. Ничто в её воспитании не направляло её к какой-либо организованной благотворительности, но она всегда была, по собственному выражению, «сочувствующей людям», и ей казалось, что в судьбе этих людей, всецело зависящих, в здравии и болезни, от прихоти богача, было очень много причин для сострадания. Открытие, что её интерес к ним был неприятен герцогу, стало для неё огромным ударом и оставило незаживающую рану. Однажды, спустя несколько месяцев после свадьбы, вернувшись из