Волшебное пестрое море - Дэвид Биро

«Да, начало было трудным», – подумал Лука. Он приехал в Нью-Йорк за неделю до нападения на Всемирный торговый центр. Достаточно сложно знакомиться с новыми людьми, когда все на взводе и подпрыгивают при малейшем шуме. Затем пришло сообщение профессора о том, что она обнаружила некоторые новые сведения о семье его отца. Она, вероятно, думала, что обрадует его, но, как ни странно, новость произвела противоположный эффект и окончательно выбила его из колеи.

Он уже давно решил для себя, что ему вполне достаточно того, что он знает о своем отце. Паоло был тем человеком на фотографиях, о котором рассказывали его дедушка с бабушкой и другие жители Фаволы. Для Луки он не был евреем, как люди, которых он увидел синагоге в Генуе, не был беженцем из Восточной Европы, о которых он читал в книге профессора. Поскольку у юноши не получилось совместить два совершенно разных мира, он выбрал только один: близкий и знакомый.

История Примо Леви уже начала нарушать хрупкий порядок в его голове. Леви вырос недалеко от Фаволы, в итальянском доме, не слишком отличавшемся от его собственного. И все же Леви был евреем, над ним издевались в школе, его заключили в концлагерь в Фоссоли и в конце концов депортировали в Освенцим. Леви доказал, что человек может охватить оба мира. Паоло Тавиано не подозревал о своих еврейских корнях. И хотя у Луки все немного иначе, он всегда полагал, что сможет узнать только несколько скудных и несущественных подробностей об этой своей половине. Что, если Бенедетти расскажет ему более полную историю? Эта мысль пугала Луку. И все же он постоянно думал об этом и в последующие дни и недели звонил и заходил в кабинет профессора уточнить, удалось ли ей выяснить что-нибудь новое.

– Вы должны быть счастливы, Лука. Это большая честь для первокурсника – опубликовать рассказ в литературном журнале.

В том-то и дело, что он не чувствовал себя счастливым. И это не было связано ни с рассказом, ни со школой в принципе, дело было в его отце. С одной стороны, он хотел узнать больше, с другой – боялся, что это каким-то образом изменит его отношение к самому себе, к бабушке и дедушке, к Нине, к Италии.

– Вы скучаете по дому? В начале учебного года это случается со многими иностранными студентами. Они не приучены жить вдали от дома, как американцы. Но это быстро проходит.

– Нет, причина в другом. Я не могу перестать думать о своем отце.

Она чуть подалась вперед и пристально посмотрела на него.

– А, теперь понимаю. Вы ждали новостей. Ну что ж, тогда я рада, что позвала вас. – сказала профессор и разгребла середину стола, чтобы освободить место для папки, которую достала из сумки. – Сегодня, если позволите, мы поменяемся ролями. Сегодня рассказчиком буду я. Va bene?[37]

Он кивнул.

– В Ассизи есть маленькая церковь Сан-Игнацио, – с улыбкой начала она. – Во время войны духовенство Сан-Игнацио решило, что не может сидеть сложа руки, когда немцы и их пособники сажают в тюрьмы и убивают невиновных. Они рисковали жизнями, чтобы помочь этим людям.

– Как Туринская церковь, которую мы посетили с раввином Иосифом и его семьей, – сказал Лука.

– Санта-Кьяра. Да, они делали то же.

Два года назад во время второго визита раввина в Италию старый священник устроил им экскурсию по Санта-Кьяре. Отец Монтальдо объяснил, что они переодевали еврейских беженцев в одежды монахов и монахинь, представляя их служителями соседней церкви. Большинство из них не говорили ни слова по-итальянски, и поэтому им было приказано молчать, когда они сталкивались с итальянской полицией или гестапо. Во время набегов беженцы прятались в подвале, в темном, сыром помещении подземных склепов. Раввин тогда сказал священнику, как ему жаль, что бабушка и дедушка Сары не нашли подобного прибежища, чтобы укрыться и выбраться из Италии живыми.

– Сестра Нунциата, монахиня из Сан-Игнацио, – продолжала Бенедетти, – вспомнила молодую пару из Праги, Якоба и Сабину Гавел. Мужчина был врачом и оказал неоценимую помощь другим беженцам и служителям монастыря. Он даже приготовил для сестры Нунциаты специальный отвар, облегчивший ее мигрень. Пара покинула Прагу вскоре после того, как в тридцать девятом году немцы вторглись в город. Один из пациентов доктора, правительственный чиновник, предупредил их, что фашисты готовят облаву на евреев. Они отправились в Югославию, в маленький городок в сорока милях от Загреба, еще не пострадавший от войны. Где спокойно жили в течение года, пока усташи – хорватские военизированные группы – не начали охоту на антифашистов, евреев и цыган.

Лука читал об усташах и их зверствах.

– Но ведь Италия в то время контролировала Югославию, верно?

– Да, – ответила Бенедетти, – и это было удачей для Гавелов, потому что итальянцы постоянно противостояли немцам и хорватам. Они обеспечили безопасный проход в Италию многим беженцам. В конце концов Гавелы оказались в еврейском гетто в Риме. Несмотря на строгие расовые законы Муссолини, они свободно жили там до осени сорок третьего, пока в город не въехали немецкие танки. Сам доктор Гавел находился в старой синагоге, когда туда вошло гестапо, требуя известный выкуп в пятьдесят граммов золота в обмен на безопасность общины. Он сразу понял, что это уловка.

– Доктор Гавел был умным человеком, – сказал Лука, хотя уже начал задаваться вопросом, почему профессор все время говорит об этом человеке. Какое отношение он может иметь к нему?

– Доктор Гавел, – продолжала она, – также был дальновиден в налаживании связей. Он договорился встретиться в Риме с одним из представителей ДЕЛАСЕМ, который организовал сеть церквей и монастырей по всей Италии, предоставлявших еду, кров, поддельные документы и медицинскую помощь местным и иностранным евреям. Он и его жена должны были уехать в Сан-Игнасио, в Ассизи. План состоял в том, чтобы в конечном итоге переправить их контрабандой в Северную Италию с помощью местных групп Сопротивления, а затем через границу в нейтральную Швейцарию.

– Но вы упоминаете только о двух Гавелах, – заметил Лука. – Если у них не было ребенка, они не могут быть мне родственниками, верно?

– На самом деле, когда в ноябре Гавелы прибыли в Ассизи, – продолжала профессор, – Сабина Гавел была на восьмом месяце беременности.

– О! – задохнулся Лука, и его сердце заколотилось в груди.

Оказалось, это не просто одна из многих историй, собранных Бенедетти для ее исследования. Это – его история.

– Сестра Нунциата никогда раньше не