Волшебное пестрое море - Дэвид Биро

просто мешали обстоятельства. Он был занят: заполнял заявления в колледж, встречался с девушкой старше себя, которая писала для местной газеты, играл в футбольной команде школы и был ее капитаном. Он уезжал из страны не в первый раз. Только сейчас все было по-другому. На этот раз он не вернется в Италию в конце лета. На этот раз он покидает ее надолго, возможно даже навсегда. Ему хотелось попрощаться.

– Нужна компания? – спросила Нина, когда он уходил. Лука покачал головой. Он предпочитал сделать это в одиночестве. Нина кивнула: – Я понимаю.

Лука с сомнением взглянул на нее. Юноше хотелось поделиться с ней своими чувствами, и его очень огорчало, что он никак не может решиться. Все предыдущие годы они были так близки! Он делился с Ниной практически всем: как впервые поцеловал девушку и как впервые напился. Однако сейчас появилось ощущение, что эта глава его жизни закончилась и, вероятно, в следующей их отношения будут складываться иначе. И это скорее всего будет причинять Нине такую же боль, как и ему. Он перерос Фаволу и Ронделло, тесноту и замкнутость итальянской деревенской жизни. С тех пор как он впервые почувствовал вкус Нью-Йорка, ему все больше и больше хотелось разнообразия, суровости и анонимности огромного города, путешествий на поезде в разные районы, прогулок по большим открытым бульварам, заполненным людьми со всех концов света. Так много всего ему хотелось бы увидеть и сделать!

– Пожалуйста, не гони слишком быстро, – попросила она, протягивая ему ключи от машины.

– Кто, я?! – невинно спросил он, пытаясь разрядить обстановку.

Приближаясь к окраине Фаволы, Лука увидел перед собой старую римскую стену. Два мальчика играли на том месте, которое он и его друзья выкопали в земле за высоким концом стены: новый гарнизон охранял замок, осматривая периметр в поисках грабителей; флаги Италии и «Ювентуса» все еще развевались по обе стороны. Он уже много лет не общался с Марио и Франко. Они продолжали жить в Фаволе и, судя по всему, никогда не покинут ее.

Nonna и Nonno были похоронены на небольшом травянистом участке рядом с Сан-Стефано, в двух кварталах от главной площади. Когда-то бабушка и дедушка оставили для себя два места рядом с Паоло. Его мать покоилась на семейном участке в Милане.

У него не было четких воспоминаний об отце или матери, он видел их только на фото и воспринимал как нечто иллюзорное. Но Nonna и Nonno были очень реальны, даже сейчас, спустя восемь лет после того, как он видел их в последний раз. Дедушка высокий, долговязый, с сильной хваткой. Он легко поднимал его на свои плечи или сажал рядом на сиденье трактора; от него всегда исходил запах земли, прилипшей к его одежде. Бабушка с круглыми румяными щечками все время говорила и улыбалась, вкусно кормила, обнимала и целовала его. Это было так давно! Сейчас они бы понимали его еще меньше, чем Нина.

Лука припарковался перед кладбищем. Выйдя из машины, он глубоко вздохнул, рассматривая свой родной город: церковь, главную площадь, оранжево-коричневые дома с красными черепичными крышами, поля и лесистые холмы за ними, аромат земли, сосен и подсолнухов. Все это теперь казалось далеким воспоминанием, но вместе с тем засело в нем глубоко и осталось в мозге костей. То был его дом – единственный дом, который он когда-либо знал. Но все, что их связывало – люди, вещи, теперь постепенно ускользало: добрая бабушка и молчаливый дедушка, милая ферма, на которой он когда-то жил и где теперь поселилась другая семья, Замок, рядом с которым играли другие мальчики, мужественный Орландо, даже Нина и Маттео.

Отец Бертолини стоял у церкви на дальнем краю кладбища и разговаривал с незнакомым Луке мужчиной. Увидев юношу, он помахал рукой и направился к нему.

– Лука Тавиано, я так рад снова тебя видеть. Полагаю, ты пришел отдать дань уважения. Могу я сопровождать тебя?

Отец Бертолини был человеком средних лет, высоким и худым, с улыбкой одновременно доброй и навязчивой.

– Я слышал о тебе много замечательного, о твоих успехах в школе и на футбольном поле. Знаю, что скоро ты будешь учиться в университете в Нью-Йорке. Что ты очень сблизился с раввином и его семьей. Я хорошо их помню. Прекрасные люди. Очень рад за тебя, Лука, но надеюсь, ты всегда будешь помнить, что твои корни здесь, в Фаволе, в церкви, где ты крестился и причащался.

Юноша кивнул. Как он мог забыть? Конечно, он не был религиозен. Особенно с тех пор, как переехал в Ронделло к Нине, которую вопросы церкви занимали еще меньше, поскольку она принимала активное участие в работе женской клиники в Монтеведуто. У Nonno тоже были непростые отношения с Богом. Лука помнил, что случались долгие периоды, когда дед отказывался посещать службу вместе с женой и внуком, и тогда отец Бертолини суровым тоном спрашивал о нем.

Они пробрались через неровные ряды маленького кладбища и теперь стояли перед тремя могилами. Три простых надгробия без эпитафий, только имена и даты. Джованни Тавиано, Летиция Тавиано и между ними Паоло Тавиано.

– Не беспокойся, – проговорил отец Бертолини, глядя на могилы. – Я присмотрю за ними, пока тебя не будет. И помни, они видят тебя сейчас таким, каким вижу тебя я: умным молодым человеком, которым мы все очень гордимся. Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания синьоре Вочелли, ей всегда здесь рады. Прощай, сын мой, – сказал он, положив руку на плечо Луки. – Удачи тебе в твоем путешествии.

– Отец, – не удержался юноша, когда священник уже пошел прочь. – Меня кое-что волнует.

Отец Бертолини обернулся.

– У церкви существуют строгие правила насчет похорон, верно?

Священник с беспокойством посмотрел на него.

– И все же вы похоронили моего деда, несмотря на то, что…

Отец Бертолини поднял руку, останавливая его.

– Твой дед, – покачал он головой, – всю свою жизнь мучился из-за выбора, который сделал. Он нуждался в помощи и совете, которые я всегда старался ему дать, и все же, возможно, в конце концов я его подвел. Если он и лишил себя жизни, то сделал это из-за крайнего напряжения и эмоционального потрясения. Он был славным порядочным человеком. Я бы никогда не отвернулся от него.

Лука подумал о Примо Леви, человеке, который пережил ужасы Освенцима только для того, чтобы покончить с собой позже, когда жизнь вошла в нормальное русло. Четыре года назад сообщение в новостях о его самоубийстве вызвало настоящий переполох. В экстремальных обстоятельствах, таких, как война, писал Леви, не всегда легко отличить правильное от неправильного. Может быть,