Рассказы - Фируза Замалетдинова

Пэттери так и остался стоять у ворот со словами:

– Ай-яй! Какая же ты красивая!

Я побежала домой.

* * *

А однажды на нашей улице произошло событие: из далёкой Сибири к Гульсинур-апа приехал сын её брата. Он был в военной форме. Стройный, голубоглазый… Не с кем было даже сравнить его. Ему очень шла форма, и сапоги блестели как зеркало.

По деревне разнёсся слух, что он приехал жениться, что его должны отправить служить куда-то за границу, и что туда одиноким путь закрыт. Гульсинур-апа говорит, что этот военный «очень перспективный парень».

Естественно, для него в нашей деревне была только одна кандидатура, это – Гузалия-апа. Её чистая душа светилась в её глазах! И таких девушек, как она, оказывается, ищут, и даже приезжают за ними издалека… и находят…

Они, наверное, сразу почувствовали друг-друга. Моя бабушка говорит: «Если душа не чужда, то и человек тебе не чужд». Она, наверное, всегда права. Гузалия-апа сразу согласилась выйти замуж.

Наверное, в деревне до сих пор все помнят, как они, красивые, оба в белом, расписывались. Платье Гузалия-апа выглядело, как белое облако, вокруг шеи расшито белыми жемчужинами, рукава похожи на крылья павлина. Ну а туфельки такие белые, казалось, что они были сделаны из китайского фарфора…

Да, наверное, помнят, потому что такой красивой пары в деревне, кажется, никогда и не было.

Но… красота, оказывается, это не счастье…

На следующий день вся деревня была ошарашена известием: «Гузалия ушла».

Свадебное платье она оставила на кровати, а сама под утро ушла из деревни, куда глаза глядят…

В доме Гульсинур-апа до сих пор на серванте в чайном блюдечке хранятся свадебные кольца… Временами кажется, что на них лежит уже вековая пыль, и они потеряли свой блеск…

Гузалия-апа была похожа на птицу, которая летает выше всех птиц, поэтому о побеге её никто не сказал даже единого слова…

После этого случая многие вновь прибывшие молодые учительницы снимали квартиру у Хамида-апа. Их молодость была прекрасной, а сами были горды. Их тоже иногда Пэттери провожал. Но Пэттери уже не был прежним. Он всегда говорил одно и то же. А слова его были лёгкими и воздушными.

– Гузалия мне пишет письма сквозь слёзы, – начинал он свой разговор.

– А ты откуда знаешь, что она плачет? – однажды спросила его учительница Дания-апа.

– Чернила на страницах потёкшие, – ответил Пэттери.

Дания-апа хитрая. Она расспрашивает его для того, чтобы понять, умеет ли он думать. Как не умеет, когда дело касается Гузалия-апа, он всё понимает!

Разговор затихает, В воздухе пахнет крапивой, шелестят деревья, растущие вдоль дороги, – ведут беседу на своём языке. Звенят кузнечики в траве, и становится веселее…

Дания-апа продолжает расспрашивать:

– Тогда почему ты не едешь за ней? Привёз бы.

Этот наивный вопрос настораживает Пэттери.

– Так вот же, приказали тебя проводить, – с серьёзным видом он отвечает на вопрос.

Оказывается, и у блаженных бывает большая искренняя любовь. Как только Гузалия-апа ушла из деревни, Пэттери надел на себя солдатскую шинель. Кто-то дал ему и кирзовые сапоги. Но фуражку не нашли. Пэттери научился ходить выпрямившись, как тот военный…

Прошли годы. Уже сами девушки, не захотевшие, чтобы провожали их чужие, просят Пэттери: «Проводи меня сегодня, пожалуйста!» Пэттери соглашается. Где, когда и кому он ещё расскажет о своей душевной боли, о Гузалия-апа, если не во время вечерних прогулок?!

Сменились поколения. Раньше Пэттери ходил в клуб с ребятами намного старше нас. А сейчас он среди нас свой человек. Каждый раз выходит на середину круга и пляшет.

– Пэттери, сальто! – кричат ему отслужившие в рядах Советской Армии ребята.

А он, хотя и не служил, всё понимает, снимает шинель и начинает кувыркаться. Если просят спеть, тоже не отказывается:

Луна высока, высока луна,

Подняться к ней хочется.

И с высоты небесной, с луны

Увидеть её так хочется…

Так и поёт, а если ещё и с гармошкой, то для него не бывает никаких рамок. Хотя и неправильно поёт, да и играет плохо на гармошке, всё равно после его выступлений становилось веселее…

В его блаженной душе жила любовь…

* * *

Судьба нас раскидала в разные стороны. Мы почти все уехали из деревни. Стали жить на чужбине.

Кажется, в деревне уже никого и не осталось. Удерживают её несколько стариков, старушек, да моя мать и Пэттери. Есть несколько дворов, где живут односельчане среднего возраста.

Когда есть Пэттери, в деревне веселее. Он, увидев нас, выбегает встречать:

– Соседушка, привет, как вы, приехали?

Мы не соседи, но в деревне мало людей, поэтому ему все кажутся соседями. Увидев мужчин, радостно восклицает:

– И куда же ты так, выше меня уже вырос! – и гладит их по голове.

Однажды я видела, как он с этими словами обратился к Гамир-абый, а тот уже в возрасте. Для него все были детьми…

И в этот наш приезд Пэттери пришёл к нам. Оказывается, телевизор сломался.

– Люди от меня спрятались. И не разговаривают, и меня не слышат.

– Да привезите вы ему телевизор, – попросила нас мама. – Он же все наши поручения выполняет, бедный. Всем помогает. А телевизор смотрит потому, что очень хочет увидеть Гузалию, ту девушку, которая жила у Хамида-апа…

Вечером мы решили дома переставить мебель, чтобы приготовить место для гостей. Пэттери сразу же прибежал помочь. Его сила пригодилась. Не зря мама постоянно твердит:

– Как хорошо, что есть Пэттери. Во всех делах первый помощник…

Если бы в деревне была молодёжь, он бы всё ещё пел и плясал, девушек бы провожал. Но из деревни постепенно все уезжали, оставались одни старики. Времена менялись… Хоть и говорят, что свою судьбу пишем сами, наверное, не всегда так получается…

Хорошо ещё, что есть Пэттери… Осенью одиноких стариков дети увозят в города, перезимовать… А Пэттери остаётся. Таких преданных родной земле людей в нашей деревне, кажется, и нет…

* * *

В гости он самым первым пришёл, с утра.

– Рано же ещё, Фатхерахман, мы ведь всех к девяти часам только пригласили. Не устанешь ждать? – мама его встретила у порога.

– У меня часов нет, – он показал на своё запястье.

Мы совершенно забыли, что он не знал время и часы.

– Не люблю я опаздывать… – снял свою старую шинель и прошёл в зал, сел за стол.

Мне показалось странным услышать его настоящее имя. Всю свою жизнь он и для пятилетних, и для пятнадцатилетних, и даже для девяностолетних был Пэттери. Кажется, он другим и не