Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

с красиво вьющимися густыми волосами, развевающимися от встречного степного ветра, с выразительными чертами лица, большеглазая Наргиза невольно притягивала взгляды прохожих. Парни восхищенно оглядывались, оценивая ее тонкую талию, стройные и длинные ноги. Одежда выгодно подчеркивает фигурку. Работающие старшие сестры старались покупать самой младшенькой и любимой приличные и модные наряды. Сноха, молодая жена Углана – швея, любила шить для нее, так как для идеальной фигуры Наргизы кроить было одно удовольствие. Она даже мерок не снимала с нее – шей для самой стройной, идеальной, и все на ней будет сидеть идеально.

Но только сама Наргиза сейчас никого не видела и не замечала. Скромная и стеснительная, она и не думала реагировать и отвечать кокетливым взглядом или улыбкой встречным ловеласам. Все ее мысли были о том, как жить дальше, что делать?

Когда она оканчивала десятый класс, долго думала, чему посвятить свою жизнь. Куда идти учиться? Как любящая дочь, она не могла себе представить разлуку с матерью. Наргизе было важно быть рядом и приносить маме пользу. И какое дело здесь лучше, чем забота о мамином здоровье? Наргиза по-детски горячо хотела, чтобы мама не болела и не старилась. Придя к решению стать хорошим врачом и лечить маму, по окончании школы она подала документы в Карагандинский медицинский институт, благо выездная приемная комиссия приезжала в их степной город. Но ее мечта столкнулась с суровой реальностью: желающих стать врачами было много, и потому, будешь студентом или нет, решали связи или… материальное благополучие. Наргиза, не имеющая ни того ни другого, разбитая и опечаленная, стала искать работу…

В этом, как всегда, помогла случайность. Она с детства любила рисовать – перерисовывала понравившиеся картинки, в ее школьном фотоальбоме красовались портреты знаменитых артистов и певцов. В школе часто рисовала плакаты для стенгазет. И когда она мучилась с выбором будущей деятельности, к ним на чай заглянули жена Углана со своей тетей, которая работала завхозом в областном драматическом театре. Узнав, что Наргиза ищет работу, и знавшая от снохи Наргизы, что девушка любит и умеет рисовать, она сказала:

– У нас в драмтеатре не хватает художников. Даже объявление в газету дали, что требуются декораторы, бутафоры и художники. Но пока желания у нас работать никто не изъявил. Идем к нам. Я завтра предупрежу главного художника, а ты прихвати свои рисунки и приходи. Ему скажешь, что я о тебе говорила.

И вот она в художественных цехах драмтеатра, который располагался во дворце культуры «Горняк». Небольшого роста, худощавый художник-постановщик Турсын и его жена приняли ее приветливо, со снисходительной и вежливой улыбкой, многозначительно переглядываясь, полистали ее работы. Видя, что Наргиза скромна, воспитанна и, если будет стараться, всему научится, взяли ее на работу.

Вся работа художественной братии театра заключалась в том, чтобы по эскизам и макетам, выполненным главным художником Турсыном и утвержденным худсоветом театра, оформлять сцену, расписывать задники, изготавливать реквизит и бутафорию. Перед премьерой спектаклей писали афиши.

В эту интересную и творческую работу Наргиза окунулась с головой. В пахнущих красками, столярным клеем, холстами цехах с длинными столами и заляпанными краской полами, кучей разносортных банок с колерами на полках, она с удовольствием делала из папье-маше или резала из пенопласта бутафорию. Училась писать пером и кистью объявления и афиши. Гуляя по городу, радовалась, видя плоды своего труда на рекламных плакатах спектаклей, написанных ею гуашью и кистями на ткани. На «прогон» спектакля, как в театре называли генеральную репетицию, приглашали весь цех, и художники видели сделанное ими в деле. Что-то потом дорабатывали, переделывали, и Наргиза была счастлива, что причастна к этому большому творческому процессу.

Работа в театре захватила ее целиком. Статные и красивые молодые актеры стали обращать внимание на новенькую художницу. По поводу и без повода заходили в цех, приглашали ее на танцы, в кино. Любая другая с головой бы кинулась в объятия этих сценических красавцев – молодые театралки сходили с ума от них и мечтали подружиться. Прознав, что Наргиза их знает лично, просили познакомить.

И все же, несмотря на ее скромность, внимание артистов не проходило даром. Да и девичье сердце уже тосковало, хотелось дружбы с надежным и хорошим парнем, и потому Наргиза тоже стала к ним приглядываться. Особенно ей был по душе красавец, исполнитель главных ролей Болат. Как парень из столицы, он стильно и модно одевался и вел себя не так напыщенно и вольно, как некоторые другие из труппы. Рабочий день артистов начинался вечером, но Болат, с надобностью или без, стал захаживать в цеха, долго крутиться, задавая ничего не значащие вопросы художникам, и при этом поглядывать на Наргизу. Его внимание заметили ее коллеги и стали подтрунивать, посмеиваться, что, мол, скромница Наргиза поразила Болата в самое сердце.

Это и трогало, и волновало ее. Возможность дружбы с парнем, по которому сохла не одна девушка, будоражила ее воображение. В это время театр репетировал спектакль «Кыз-Жибек и Толеген». От мамы Наргиза хорошо знала эту легенду. Забира иногда, искренне любуясь дочерью, называла ее «моя Кыз-Жибек». На репетициях этого спектакля ей казалось, что Болат – Толеген играет только для нее, смотрит в зал и видит только ее, и она ревновала к актрисе, игравшей роль Кыз-Жибек, к которой он обращал страстные любовные монологи.

Наргиза была готова пойти с Болатом хоть на танцы, хоть в кино, но он все молчал и продолжал все так же на нее поглядывать. Всему пришел конец, когда из Алма-Аты приехала поработать в оркестре красивая, одетая с иголочки, модная и молодая скрипачка. Она не стала так скромно ждать знаков внимания от красавца, окрутила, охомутала, и через год они уехали в столицу…

Следующим ухажером стал такой же красавчик, но уж слишком ретивый и наглый. От скуки Наргиза пару раз сходила с ним в кино и на танцы. И всему положили конец его неуемные прилюдные домогательства на остановке автобуса – он нагло уговаривал ее пойти к нему в квартиру и чуть не порвал на ней одежду. Насмерть обидевшись и разочаровавшись, Наргиза в дальнейшем не разговаривала с ним.

Как-то он пришел и стал умолять простить его, даже был готов встать на колени. И все тряс перед ней каким-то бланком, вот, мол, получил телеграмму, мать при смерти, я уезжаю, ради нее прости меня, пожалуйста. Но Наргиза была непреклонна, такую обиду она не могла простить. Выручил ее работник сцены, осветитель Ардак. Он всегда, как старший, по-братски отгонял от нее наиболее ретивых и наглых. Небольшого роста, широкоплечий работник