Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

мужа, дети еще маленькие были, охомутала бы давным-давно кого-нибудь и жила бы припеваючи, дети давно бы привыкли и отцом уже называли. Вон через дом от меня живет вдовец Абузар, жена давно померла, дети выросли, а он один мыкается.

Не в силах больше слушать такие откровения и примерять на себя отвратительную роль, чтобы быстрее избавиться от неприятной собеседницы, Забира глянула на часы, отложила книгу, давая понять, что разговор окончен, отрезала:

– Ладно, соседка, засиделась я, скоро дети из школы придут, надо обед доварить.

И так дружных соседей еще больше объединило одно трагическое событие… У известной на весь поселок швеи – строгой и нравственной Фатимы, давно живущей без мужа, была красавица дочь Майя. Фатима из кожи вон лезла, чтобы дочь ни в чем не нуждалась. Бралась за любые заказы, работала и днем и ночью. Все это видевшая Майя выросла скромной и благодарной. Окончив десятый класс, чтобы не быть обузой для матери, учиться дальше не стала – устроилась на работу. Всегда улыбчивая, приветливая, добрая и отзывчивая Майя была всеобщей любимицей. Мама старалась одевать ее с иголочки, и соседи, видя ее всегда нарядной, восхищенно цокали языками, плевались, чтобы не сглазить, и все говорили: «Кому же достанется такая ягодка, дай ей бог хорошего мужа!»

Мама тоже, каждый раз провожая единственную дочку на работу или на вечерние прогулки или танцы, говорила на дорожку:

– Будь разумной, доченька. Не давай себя в обиду и будь осмотрительной, не водись с кем попало.

И читала ей вслед молитвы.

Но сердцу не прикажешь: Майя по уши влюбилась в женатого мужчину. Они начали встречаться. Она сильно изменилась, стала еще краше и стройнее, сводившие с ума мужчин ножки как будто парили над землей. Мама замечала эти перемены, и радовалась этому, и тревожилась. На ее вопросы Майя отвечала уклончиво, таинственно улыбаясь.

Но всему положила конец ее беременность. Когда она об этом сообщила мужчине, тот, недолго думая, отрезал:

– Мне не нужны от тебя дети. Я женат и бросать свою семью не собираюсь.

И исчез, растворился…

Несчастная Майя, когда уже невозможно стало скрывать растущий животик, в отчаянии, боясь позора и осуждения, наложила на себя руки…

В ее похоронах приняли участие все. Убитая горем Фатима ничего не соображала и не могла ничего делать. Все руководство взяли на себя соседи. Все друг друга слушались, все приготовили, собрали.

Когда уже после всех обрядов, положенных молитв, гроб собирались выносить, Фатима, как будто очнувшись от беспамятства, упала на тело дочери и заголосила:

– Зачем, зачем ты это сделала-а-а-а-а! Почему мне не сказала-а-а-а-а?! Разве ж я не поняла бы тебя? Почему не сказала-а-а-а! Родила бы… Я бы сама, на своих руках вырастила бы ребенка своей родной дочери… Заче-е-е-ем, зачем!

От ее раздирающих душу рыданий безудержно плакали все соседи. Забира обнимала ее, гладила содрогающиеся плечи, успокаивала и с тревогой думала о судьбе своих подрастающих дочерей…

Наступило лето – время встреч и бесед на скамейке. И каждый день мимо дома стал прогуливаться тот самый Абузар – неуверенной походкой, лицом бледно-красноватый, худой и сутуловатый. Пройдет, глянет стеснительно на Забиру, кивнет, здороваясь, и дальше заковыляет. Как-то, когда рядом с Забирой никого не было, он нерешительно приостановился и попросил разрешения сесть рядом. Уселся и повел разговор о погоде, о городских новостях, о соседях. На следующий день опять пришел – приодевшийся и, как показалось Забире, надушившийся тройным одеколоном. Через какое-то время он уже не сторонился соседок и, усевшись без разрешения, старался вести себя так, как будто он здесь давно свой.

Забира сначала тактично сносила его присутствие, но когда он, ошарашив ее, однажды пришел с букетом цветов, у нее терпение лопнуло:

– Что это, сосед, зачем это?

– Дак Забира-ханум, – зарделся, заерзал он, не зная, как ответить, пролепетал: – Возьмите и не обижайтесь, это я от души…

– Не надо мне это, что я детям скажу?

– Ну, ханум, не нести же мне обратно, возьмите…

Пожалев его, она занесла букет в дом. Все удивленно уставились на нее, а она смешно стала изображать молодушку со свидания: закатывая глаза, прижимать букет к груди, нюхать, томно вздыхать, покачиваться и обернулась на месте, будто танцуя вальс. Подражая светским дамам, взяла двумя пальчиками подол платья и смешно поклонилась.

– Вот и у меня появился ухажер, не все тебе, Гульнара, бегать по свиданиям, скоро вы меня и видеть не будете!

– Кто это, мам, что это?

Перестав притворяться, Забира швырнула букет на стол:

– Да ходит тут все этот вдовец Абузар, надоел уже!

– Это он тебе цветы принес? – засмеялись дети. – Ой, красавчик!

– Так давай, мама, не теряйся, действуй, – ерничала Гульнара, окончательно разозлив маму.

Но, видимо, у Абузара были намерения весьма серьезные, и он решил действовать через детей. Дождался прихода с работы Углана и повел с ним мужской разговор. Мол, мама ваша одна мыкается, и я один, поговори с мамой, пусть она выйдет за меня замуж. На что Углан, выразительно присвистнув и оглядев его с ног до головы, рассмеялся. Перед глазами Углана стоял отец – крепкий, красивый и властный. А тут не то что на него пародия, а полная его противоположность. И он ответил коротко:

– Ага, выкиньте эту дурь из головы. У нас отец был достойным и уважаемым человеком, и никто его ни маме, ни нам не заменит.

Забира же, завидев издалека идущего в их сторону Абузара, стала просто уходить в дом. Со временем, поняв тщетность своих намерений, он стал обходить ее дом стороной.

Сын Зары и Мурата, Асланбек, когда пошел в садик, стал часто болеть, и, чтобы не брать больничный, Зара стала просить Наргизу посидеть с ним. Девочке было лет десять-одиннадцать. Она приходила в трехкомнатную, хорошо обставленную городскую квартиру. Здесь она терялась: все было непривычным, да и строгая Зара внушала ей страх. Громким и не терпящим возражения голосом та отдавала распоряжения:

– Протри везде пыль, подмети полы и, как только проснется Асланбек, дай ему вот это яблоко.

Протри везде пыль… Наргиза привычно это делала во всех комнатах, и лишь черное лакированное пианино, купленное для музыкальных занятий Асланбека, доводило ее до слез: сколько бы она ни вытирала, пыль тут же садилась снова. Наргиза терла его до изнеможения, но все безрезультатно. И она со страхом ждала возвращения с работы жены брата.

Оставленное для сына Зары на столе красивое, аппетитное яблоко манило Наргизу до безумия. В те времена купить яблоки было очень трудно, они были редким угощением на их