Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

class="p1">Она пошла в пекарню с радостью, ведь это и зарплата, и возможность покупать хлеб сколько нужно, без очередей в магазинах, и гарантия безбедной жизни. Но как только она перешагнула порог пекарни, тут же почувствовала неладное: все женщины смотрели на нее исподлобья, свысока и с явным неприятием. Причину этого она поняла, когда вышедший навстречу небольшого роста, самодовольный, с неприятно блестящим от жира лицом, с узкими маслянистыми и бегающими глазками заведующий, цыкнув попутно на воззрившихся на Забиру женщин, слащавым голосом заворковал:

– Ай, Ассаля магалейку-у-у-ум, Забира-ханум, как харащо, что пришла к нам, ка-а-ак харащо-о-о, жаксы, жаксы. Пайдем, покажу тебе, что ты будешь делать, дарагая.

Развернув ее, по-свойски и бесцеремонно положив руку на талию Забиры, повел ее в цех. Забира услышала, как неприязненно фыркнули женщины за спиной вслед удаляющимся.

Всю дорогу толстый заведующий, ростом ниже Забиры на целую голову, неприятно касаясь потной ладонью талии, как бы направляя, куда идти, тараторил:

– Харащо, щто пришла, жаксы-ы-ы-ы Забира-ханум, харащо-о-о, жаксы, оте жаксы! Щто дома сидеть-то? Ваша умница дочь-то уехала, я и думаю, как вам дальше жить-то да как памочь такой бабе? Вот и пришло в мою лысую башку – хоть и нет свободных окладов, но, думаю, придумаем что-нибудь.

Остановив ее в темном безлюдном закутке, опять по-свойски развернув Забиру к себе, взяв ее руку в свои потные ладони, хамовато подмигнув, заговорщически зашептал:

– Адна же бедствуешь-то, адна. Вот и подумал я, что тебе страдать-то адной, зрелой да такой красивой бабе? Вот же мы, мужики, для этого есть! Э-э-ээ, Забира-ханум, будешь попокладистее да понятливее, так ты здесь у меня харащо заживешь, – и еще сильнее сжимая ее ладошку, – завскладом паставлю, Аллахом клянусь, а это тебе не спину гнуть перед чанами с тестом!

Все поняла Забира, поняла неприязненные взгляды женщин, его похотливое поведение. Резко развернувшись, выдернула ладонь и, не сказав ни слова, пулей вылетела из цеха. Перед глазами стоял образ Бикбая – высокого, статного, красивого и благородного, а тут… наглый похотливый коротышка. Как посмел он подумать и предложить ей такое, за кого ее принимает! Уж лучше бедствовать да понемногу, но честно зарабатывать на хлеб шитьем, чем согласиться на такое!

В самую веселую летнюю пору вся ребятня носилась по улицам совхоза. Наргиза была самой озорной участницей игр, как вдруг с самого утра занемогла – живот. Сначала домашние подумали, что поболит и пройдет, мол, съела что-то. Но и после обеда, и к вечеру боль не отпускала. Девочка лежала, свернувшись калачиком, и тихо, боясь совсем расстроить маму, плакала от уже совсем нестерпимой боли. Мама позвала фельдшерицу, та ощупала ее живот и вынесла вердикт: надо везти в город – аппендицит.

– Ой, на чем же мы ее повезем, уже поздно, – растерялась Забира. – Может, обойдется?

– Не-е-е, Зоя, нельзя время тянуть! Потеряешь дочку, аппендицит может лопнуть.

Сестра Гульнара, учившаяся в старших классах, перенявшая от отца умение со всеми дружить и договариваться, знавшая хорошо всех в совхозе, бросилась на поиски машины. Обежав все селение, она наткнулась лишь на бензовоз у двора дяди Миколы. Уже заспанный и красный от выпитого водитель, отчаянно замахав руками, забасил:

– Ни, ни, ни, Гуля! Какой город? Прощевай, я тильки с рейса приехав да горилочки набравшись, вишь, еле стою. Ни, ни, ни-и-и! За руль не сяду, и не уговаривай…

Увидев, что на самом деле дядя Микола еле стоит на ногах, Гульнара опять стремглав побежала по новому кругу, но напрасно, и опять была вынуждена вернуться к бензовозу.

– Дядя Микола, сестренка помирает, если сейчас не отвезем, то она умрет, и вы в этом будете виноваты!

– Гулечка, все-то я разумею, но… По ровному-то я еще справлюсь, покачу. Но там же мост недостроенный через овраг, мать его етить! Там четыре доски лежат, днем-то страшно проезжать, а ночью, да еще пьяный? Разобьемся! Там же внизу в глубине валуны! Костей не соберем, да еще цистерна у меня почти полна – сгорим, не дай бог, взорвемся!

– Дядя, ну дядечка Микола, спасите мою сестренку, неужели вам ее не жалко? Помрет ведь!

И дядя Микола, пьяно махнув рукой и от этого чуть не упав, теряя равновесие, пробасил:

– Лады, полетим с моста, так все трое и погибнем, поехали, уговорила, настырная!

И вот, прорезая светом фар густую темноту степной дороги, поднимая облака пыли, бензовоз ехал в город. Когда доехали до злополучного моста, дядя Микола, как будто мгновенно протрезвев, медленно, ювелирно проехал этот узкий и шаткий временный мост. На другом берегу он громко выдохнул и радостно:

– Ну все, дивчины, будем жить!

Пьяно виляя, доехал до городской больницы и, высадив их, тут же уснул в кабине мертвецким сном.

3

Через два года после отъезда Нели, уже в начале семидесятых, Мурат, ставший к тому времени начальником ремонтных мастерских, через профком рудоуправления добился выделения жилья для Углана как единственного кормильца семьи. Это были три комнаты в доме на три семьи в пригородном поселке Нахаловка, хотя официально поселок назывался Новый. Но народное название Нахаловка больше соответствовало действительности: ведь при каждом промышленном городе была своя Нахаловка – поселки, построенные без разрешения властей. Наряду с плановыми постройками вокруг вырастали дома, дворы из материалов, в основном нахально спертых с основных городских строек. Семью перевезли туда, в дом на земле, с цветущим, плодоносящим садом, где было много работы для любящей садоводство Забиры.

Жизнь здесь была своеобразной. Через пять-шесть остановок автобуса – город, а тут деревня деревней. Дворы, закоулки, сады, огороды и быт и нравы как в деревне – все на виду, все друг друга знают: и враждуют, и дружат, и помогают. Ни один дом не был закрыт для соседей. В кипении жизни общались люди самых разных народностей. Вечером на большой скамейке у дома, где поселилась семья Забиры, собирались соседи. Семья украинцев: дядя Антон и тетя Нина, русские дядя Вася и тетя Тамара, за стенкой от них дядя Юра и тетя Зоя, татары дядя Муллазян и тетя Соня и совсем необычная пара: дядя Миша – мордвин и тетя Надя – немка.

Колоритной и со стороны смешной была семья дяди Юры и тети Зои. Она огромная, толстая и совершенно безобидная, простая и добродушная. Дядя Юра же небольшой ростом – на голову ниже жены, худощавый, подвижный, молчаливый и строгий. Он был водителем и часто уезжал в длительные командировки. В это время тетя Зоя, несмотря на то, что в доме царил беспорядок, четверо сыновей были предоставлены сами себе, постоянно коротала время на