Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

Но… Недолго они радовались. На следующий день приехала другая грузовая машина, из нее вышла одетая с иголочки, в модном платье-костюме, вся в золоте, надменная Зара. С некоторых пор она стала главным бухгалтером в областном КГБ, и ей все было нипочем: все ей доставалось просто при предъявлении корочки с тисненным золотом названием комитета.

Она зашла в дом и небрежно, кивком головы поздоровавшись с Забирой, не глядя на «пузатую мелочь», как небрежно она называла детей, скомандовала грузчикам забрать эту мебель и погрузить в машину. «Что он думает, что нам это не нужно?!»

Когда машина отъехала, после секундного замешательства и молчания, не зная, как реагировать, все в доме расхохотались. Наргиза, нацепив на голову свою панаму и кокетливо надвинув на лоб, как Зара, набросив на шею бижутерию, согнув в локте руку, как бы придерживая сумочку, высокомерно задрав подбородок и не глядя на домашних, стала пародировать женге – важно вышагивать на цыпочках, как будто на высоких каблуках, и пальчиком указывать на то место, где только что стояла мебель. Дулат же стал смешно изображать подобострастного грузчика – сделал ноги колесом, глупо улыбаясь, перед собой держа воображаемый диван, натужно дыша, «понес» его. Забира смотрела на эту импровизированную пародию и от души смеялась вместе с детьми, незаметно смахивая слезы. Затем все весело расставили вещи по своим местам, как и было до этого, – просто, по-домашнему и уютно.

Шло время, дни сменялись ночами, солнечное лето к осени одарило семью щедрым урожаем, так что Забира целыми днями делала на зиму заготовки – солила, мариновала, варила варенья, с радостью наполняла трехлитровыми банками небольшой погреб.

Что бы ни готовила Забира, все получалось вкусным – а еще и красивым. При готовке у нее была привычка – все нарезки делать одинаковыми. Режет ли она хлеб на сухари, лук, огурцы, помидоры на салат, лапшу для супа, лепит ли пельмени или манты – старалась, чтобы все получалось одинаковым по размеру и красивым. И когда кто-нибудь осмеливался посмеяться, мол, и так все съедим, все сварится одинаково и так же влезет в рот, она обижалась и говорила: «Еда тоже должна быть красивой, иначе это просто обжорство»…

Дождливую и слякотную осень сменяла зима – с морозами, буранами. Снега наметало столько, что выход из дома превращался в тоннель, окна закрывали синие сугробы. Пока дети были в школе, Забира шила, готовила обеды, читала книги. На ее постоянное чтение своеобразно реагировала набивавшаяся в подруги Зулькиза – казашка, жившая через четыре дома от них. Дулат, дававший всем меткие клички, прозвал ее Зузу. Она вошла в дом и, не в первый раз увидев Забиру за чтением, захлопала по бедрам и начала причитать:

– Ой, опять она читает, эй кодайым, то за плитой, то за шитьем! Нет, чтобы отдохнуть – она за книгой!

У нее было шестеро детей, и ни один не походил на другого. Этому имелось объяснение: замуж она сходила раз пять или шесть, у каждого ребенка был свой отец. И сейчас непонятно: приходил к ним время от времени какой-то мужчина, и никто не знал – муж он ей или нет. Как-то за долгой беседой о прошедших трудных, полуголодных послевоенных годах и радуясь тому, что сейчас стало легче, Зулькиза стала откровенничать:

– Когда умер мой первый муж, осталась я с одним ребенком. И кто мне поможет? У всех братьев и сестер свои полуголодные семьи, всем туго живется. Ни образования у меня, ни профессии. Да и выжила-то я совсем случайно, и можно сказать, что проживаю и жизнь случайно. Рассказать, как выжила, и смех и грех.

Мне было лет пять, когда сильно заболела. Потом мне рассказали, что помыкалась со мной мама, сделала все, что могла, а мне все хуже и хуже. Больница далеко, да и там в послевоенное время неизвестно, помогли бы или нет. А тут их в гости позвали, куда идти с больным ребенком? Вот и решили родители мои покойные, что все равно помрет, ничем ей не помочь, и вынесли меня в холодный чулан помирать. Детей-то в семье много – одной больше или одной меньше, разницы-то нет. И сами спокойно в гости засобирались.

Но тут, на мое счастье или несчастье, по какому-то делу заглянул к нам участковый – здоровенный русский милиционер Иван. Лицом красный и рыжий. Его любила и привечала вся округа, так как говорил он на казахском лучше, чем мы. Многие ловились на этом или попадали в курьезные ситуации: думая, что он ничего не понимает, говорили на своем между собой, а он их так отбривал на казахском, что те были готовы провалиться сквозь землю.

Так вот, зашел он в дом и спрашивает: что это у вас лежит в чулане, завернутое в детское одеяло? А родители мои беспечно отвечают: да младшенькая наша, Зулькиза, заболела, скоро помрет. Иван, не дослушав их до конца, обдав их всеми понятными только казахам ругательствами, тут же выскочил в чулан, схватил меня, завернул в свой тулуп и пешком понес в соседнее село в больницу. Там в позднее время были только дежурные, и он, угрожая пистолетом, заставил собрать врачей и взяться за мое лечение. Вот так я выжила. Если бы не Иван, то окоченела бы к приходу родителей в холодном чулане…

Так вот, осталась я одна после смерти мужа, и что мне делать? Помирать от голода? Нет, не такая я. Если уж в пять лет случайно выжила, то теперь-то что помирать? Смекнула я, что у меня есть свой «товар» – это мое тело.

Увидев, как неприязненно скривилась Забира, ничуть не смущаясь, продолжила:

– Да, да. А что? Мужа нет, кто мне поможет? Да и женская сущность требовала свое, молодой же совсем осталась. Вот и решила я совместить – и телу радость, и в дом достаток. Мужиков стала выбирать состоятельных, чтобы могли чем-то обеспечить. Кто-то оставался надолго, и дети рождались, уходили, а я не держала их – другие найдутся. Люди, конечно, осуждают, сторонятся… А что мне до людей, чем они мне могут помочь? Зато вон они – мои дети – выросли, не загнулись от голода, и мне теперь на старости поддержка. И вот смотрю я на тебя, соседка, и думаю: что же ты теряешься? И стать у тебя есть, не то что я, коротышка, и лицом ты хороша, хозяйственна, образованна. Совсем молодой же осталась без