Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

скамейке у двери Забиры. Могла здесь и прикорнуть, не обращая внимания на хозяйку. В прохладные дни часами сидела у них дома. Забира не могла ее попросить уйти и терпеливо слушала пустые, по сто раз пересказанные россказни. Как-то Дулат прознал, что у соседки аллергия ко всяческим химическим запахам, и, когда та уже совершенно бесцеремонно продолжала сидеть, по рукам и ногам связав маму, Дулат незаметно распылял одеколон или скипидар. Тетя Зоя тут же начинала чихать, кашлять, сморкаться и, зажав нос, выбегала на свежий воздух. Не раз мама ругала сына за это, но и вправду уж слишком она была назойливой и бестактной, так что эта «диверсия» Дулата была единственным от нее спасением.

Но все менялось, когда из командировок приезжал ее муж. Дядя Юра, переступив через порог, тут же напивался до беспамятства, а тетя Зоя, осторожно поглядывая на дверь, опять сидела на скамейке. Как только муж приходил в себя, выгонял четверых сыновей из дома и кричал на всю улицу: «Мать, пошли спать!» И тетя Зоя испуганно вскакивала, кудахча и переваливаясь, как жирная гусыня, причитая: «Ой ты, господи, ой, дурачок, ой, сумасшедший! Да бегу уже, бегу!». И, криво улыбаясь, бежала домой. Всю неделю, пока дядя Юра был дома, мама отдыхала от ее компании.

Во внешне спокойной семье дяди Муллазяна, которого все называли Мишей, и тети Сони (как позже узнали, настоящее ее имя было Сайма) тоже кипели свои страсти. Среди всех соседок она выделялась особенной фигурой – небольшого роста, но, по мнению всех мужиков, с очень аппетитными формами: пышные груди, тонкая талия и очень широкие бедра. Такими рисуют в шаржах карикатуристы женщину – мечту мужиков. Ни один мужчина не мог равнодушно пройти мимо нее.

Дядя Миша же был с утра до вечера на работе и приходил домой грязный, голодный и уставший. Поев и выпив, тут же засыпал, и, видимо, поэтому скучающая тетя Соня была не прочь позаигрывать с посторонними мужчинами. Стала выпивать. Иногда их две комнаты взрывались шумом и вскриками тети Сони и громкими, в такт ударов, назиданиями дяди Муллазяна: «Эчме тинем аракны, эчме!» Однажды избиваемая Соня вырвалась и прибежала в дом Забиры, зная, что, уважая ее, муж не заявится со скандалом. Забира, как могла, успокаивала соседку:

– Соня, ну зачем ты пьешь? Что это тебе дает? Не осуждаю я твоего Мишу, он работяга, пьет, но меру знает. Не обижайся на меня, но жена должна дом блюсти, мужа с работы ждать, а ты к его приходу опять никакая, кому это понравится?

А соседка, глядя на Наргизу и Дулата, почему-то еще пуще расплакалась, размазывая по щекам сопли и слезы, утираясь сползшим с головы давно не стиранным платком. Кое-как успокоившись, постоянно замолкая, проглатывая слезы, стала рассказывать:

– И-и-и-й-й, почему мне эта нада, Забира апа, апакайым… Грех видь на мне большой… Ой, какой грех… И-й гейберат, апа, тамукта минем кунем. Вот смотрю я на твою младшенькую и сына, и сердце кровью обливается видь… Видь таких же ровесников твоих детей я бросила, оставила их там у себя в Татарии видь, ийаллам… Ий, балаларым минем, балакайзарым.

– Ка-а-ак, что ты мне рассказываешь, спьяну, что ли, или приснилось?

– Нет, Забира апа, только вам расскажу видь, вам доверюсь, апакай, повинюсь, может, легче станет. Знаю, что вы не растрезвоните на всю Нахаловку мою тайну… Так вот, Муллазян – мой второй муж видь, аллакайым… Я уже была замужем, там у себя в деревне. Вышла замуж, нет, не вышла, а выскочила видь, лишь бы не засидеться в девках. Все было у нас хорошо – муж работящий, пахарь, передовик-тракторист. Деньги хорошие зарабатывал, дом полная чаша видь. И родились у меня друг за другом сын и дочка, аккурат ровесники твоих младших…

Опять разрыдалась тетя Соня. Забира, утешая, гладила ей волосы, взяла ее ладонь в свою и удивленно, не веря своим ушам, качала головой.

– И вот приезжает с армии Муллазян. Весь такой ладный, красивый, кучерявый видь. Это сейчас он весь выцвел, сник. А тогда – красавец! Да и я была тоже – свежая ягодка, бойкая и жадная до мужских ласк видь. И почему мне эта нада – сошлась я с ним… Встречались тайком, и как будто я совсем с ума сошла. Ему еще в армии предложили комсомольскую путевку на целину, и он мне и говорит просто так: «А поехали со мной, слабо?!» Уж лучше бы он не говорил это, уехал бы один… И почему мне эта нада – я, как дура, повелась на его «слабо» и согласилась видь… Дура я, дура!

И опять в рев. Легла всей грудью на стол, закрыла голову руками и рыдает, аж стол под ней скрипит и качается.

– И почему мне эта нада – убежала я с ним на целину, совсем не думая о детях, о кровинушках моих. О чем думала, да и думала ли вообще, дура я, дура. Моча, да не моча, а намного хуже ударило мне в голову… Сначала все было хорошо – любовь, романтика, как сейчас говорят, сын родился… Вроде бы все хорошо. И почему мне эта нада, но проснулась во мне мать тех, бездумно оставленных… Снятся они мне, днем встают перед глазами, и мучает, и мучает меня совесть, ест видь поедом. Увижу ли я когда-нибудь, какими они стали? Как растут без матери-то? Вот и потянулась я к спиртному – отпускает на время, а потом опять…

Забира тоже прослезилась и вспомнила тот момент, когда Зара предлагала детей отдать в детдом. Согласись она тогда – что с ней было бы, как бы жила, чем?!

– Вот так вот, Забира апа. Непутевая я, грешная видь… Правильно бьет меня Миша…

Но самой загадочной среди всех соседок была тетя Надя Бердеева. Она не принимала участия в шумных перемываниях косточек и пустой болтовне женщин, была всегда тактичной, корректной и, можно сказать, – самой интеллигентной. Никогда не обременяла своим присутствием хозяйку, хотя тянулась к ней, доверяла, ценила ее спокойствие и мудрость, но знала меру в общении. Входила к ним и, оглядывая простые, уютные и сверкающие чистотой комнаты, говорила:

– У вас хорошо, а у Жуков – пьфи!

И только поговорив по делу – зачем пришла, уважая свое и чужое время, тут же уходила. В доме у нее был идеальный порядок и стерильная чистота. Но где-то в глубине ее голубых глаз таились тоска и отчаяние.

Не все знали, что ее настоящее имя Надджа и что она