Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

добрую весть и попрощаться, Забира вышла из кабинета. Краем глаза увидела, что начальник милиции, так же все балагуря с женщинами, листает бумаги. Не понимая, где она, что с ней, вышла из прокуренного коридора на свежий воздух и на ватных ногах, боясь оглянуться, направилась к своей деревушке. Ей все казалось, что вот сейчас опомнится капитан и пустится за ней на своем вороном жеребце, сцапает ее. Но тишину нарушали лишь гвалт собак, гоготание стаек гусей и уток да блеяние овец…

Опомнившись лишь на краю села, Забира шла домой в сбивчивых раздумьях. Мысли путались, она не могла ни на чем сосредоточиться. Она все еще не понимала – то ли радоваться, то ли огорчаться. За это время, которое показалось ей вечностью, серая небесная хмарь рассеялась, пробивались несмелые лучи солнца. Тут и там начинали свои трели птицы. Постепенно Забира вошла в сплошную полосу солнечного света, впереди небо очистилось, стало ярко-голубым. Она в растрепанных чувствах, уставшая от переживаний и страха, не в силах более идти, свернула с тропинки и уселась на пень. Развернула уже чуть помятое и влажное от ее ладоней письмо. Решила еще раз основательно перечитать. Печатные буквы расплывались перед глазами, тени ветвей, колышущиеся от еле заметного ветерка, то заслоняя строчки, то опять открывая свет, мешали чтению. Реабилитировать… Реабилитировать… Стучало в ее голове непонятное слово.

Что это значит? Значит, отец ни в чем не был виноват, его расстреляли, и они с Бикбаем напрасно прятались от властей? Больше двадцати пяти лет она жила в постоянном страхе быть уличенной и арестованной как дочь врага народа и чувствовала себя виноватой перед семьей, так как без нее Бикбай мог бы и далее жить на родине. Ведь его отца по всем новым законам лишили имущества и прав, но он не был осужден и умер в своем доме, на своей постели. Бикбай был вынужден бежать, только спасая ее.

Потемнело перед ее глазами. Она вспомнила свою институтскую подругу Таню. Возможно, и ее отца реабилитировали, и она напрасно погибла. Вспомнила ее отчаянное желание защитить честь отца, рискуя своим благополучием, отказ признать его врагом народа. А как прекрасно могла сложиться ее жизнь с любимым курсантом, красавцем Андреем, какой учительницей она могла стать. На это наложилась и их горемычная жизнь, эти напрасные, подлые, проникающие во все поры тела страхи. От отчаяния Забира зарыдала – так, как не рыдала даже на похоронах Бикбая.

Боль и обида захлестнули ее. Несправедливость власть имущих, печать дочери врага народа – все, все вдруг всколыхнуло в ее душе давно спрятанные, насильно приглушенные чувства. Она рыдала, вздрагивая всем телом, раскачивалась, откидываясь назад. Потом, устав, просто отрешенно сидела, даже не пытаясь вытирать текущие ручьем слезы.

Перед глазами ясно и отчетливо вставал образ отца – с крупными благородными чертами, умными, проницательными, чуть насмешливыми глазами, которые в зависимости от ситуации бывали разными: строго и жестко смотрели на провинившегося работника, равнодушно и холодно на неприятного для него человека, умно и сосредоточенно в беседе с друзьями. А при обращении к Забире эти глаза светились по-особенному, излучали тепло, любовь и полное, безоговорочное приятие. Но таких минут было мало – он всегда был в работе, в поездках, всегда сосредоточенный, собранный.

Со временем этот образ потускнел. Не от того, что Забира забыла о нем, нет, такие воспоминания вызывали боль, обиду, и она старалась не думать о нем, закрыть все детские воспоминания. Да и срабатывала защитная реакция – он репрессирован, расстрелян, связь ее с ним сейчас для нее опасна. И вот теперь, когда пришло это простое, напечатанное на серой бумаге письмо и с него сняты все надуманные обвинения, как будто с его портрета смели грязную патину, отмыли и почистили, он снова засиял во всей своей красоте и благородстве.

Солнце склонилось к закату, похолодало. Забира постепенно пришла в себя, встала, стряхнула с платья налипшие рыжие сосновые иголки. Привела себя в порядок – надо идти домой, там ждут ее кровинушки, любимые дети, и надо жить дальше. А как жить? Как привыкнуть к тому, что можно ничего не бояться? Как освободиться от въевшегося во все поры души и тела страха? Страха, который потушил искорки в ее озорных девичьих глазах, заставил опуститься уголки губ и пробороздил лишние, не по возрасту на ее некогда красивом и открытом лице морщины. Это свобода? И как использовать эту свободу без Бикбая…

Она тихо брела домой, и перед ее глазами вновь вставали горы Алатау. Теперь немного вдали за дымкой через снежно-ледяные скалистые холодные горы чуть начинали виднеться залитые солнцем зеленые луга, и еще чуть дальше, еле заметно, призывно забрезжили теплые, родные степи…

7

Неля, дочь Бикбая и Забиры, выросшая и ставшая красивой и привлекательной девушкой, горячо поддерживаемая отцом как морально, так и по возможности деньгами, добросовестно училась в институте. Она прекрасно понимала, что как специалист сможет работать рядом с семьей, помогать отцу и быть для всех поддержкой. Об этом и пекся и всячески помогал ей Бикбай, возлагая на нее большие надежды. Когда он заболел и слег, с горестью размышляя о будущем семьи, как-то высказался Забире:

– Какая жалость, что Неля родилась не мужчиной. От нее было бы больше толку, чем от Мурата, вижу – слаб он характером. Верно говорят: «И у одной матери дети бывают разные». Я все мечтал, что закончит она институт, станет специалистом и сможет нас перевезти обратно домой в казахстанские степи… Видимо, я уже не доживу до этого…

На старших курсах Неля подружилась с единственным казахом на факультете – Сержигитом. Он был привлекательным, знойным, кудрявым, чернявым парнем с самого юга Казахстана, из района на границе с Узбекистаном. Он тоже обратил внимание на единственную казашку, и к концу пятого курса, когда уже не было в живых отца, они поженились.

Когда Наргиза училась во втором классе, Неля успешно окончила учебу, а Сержигита на три года призвали в ряды Советской армии. Как и мечтал Бикбай, ее направили на работу в Казахстан, в степной город, областной центр, где начиналась добыча боксита.

Съездив туда, обустроившись и решив вопрос с жильем, Неля вернулась за семьей. За вечерним чаем с вкусняшками, привезенными издалека, вся возбужденная, она уговаривала маму:

– Мама, там строится молодой город, там вокруг все свои, и нас больше не будут называть Зоями, Нинами да Федями. Меня назначают ветврачом в районную ветеринарную службу и квартиру большую дают, зарплату хорошую обещают. Поехали туда,