Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

женил сына на казашке из сильного и богатого рода, убежавшего от репрессий под город Тюмень. Прознав о них, Бикбай сам сосватал сына, и Мурат, безвольно со всем согласившись, привез в дом юную невестку по имени Зара, а сам уехал на учебу.

В душе Забира была против решения мужа, так как уже успела полюбить бутуза – первого внука, так похожего на самого Мурата, да и невестка оказалась кроткой, умной и понятливой. В свой первый приезд она привезла всем подарки, была учтивой и внимательной, ее полюбили и дети. Потому Забира несмело возражала мужу, мол, зачем их разводить, что будет с внуком, он же их кровинушка, пусть живут. Но Бикбай был упрям и непреклонен – сын должен продолжать род от своих женщин.

Забира до мелочей помнила тот осенний солнечный день, когда привезли новую невестку. Курганские березы вокруг слепили желтизной, меж них отсвечивали багрянцем рябины, ольха вдоль речушек и водоемов побурела. И вот новая невестка Зара – с черными кудрями, с тонкими, но хищническими чертами лица, с красивыми миндалевидными, но холодными глазами. Ни Мурат, ни домашние тогда не знали, что Зара, когда до нее дошли слухи о намерении Бикбая сосватать ее, приехала в техникум, где учился Мурат, все о нем разузнала у руководства. Встретилась с его друзьями, расспросила их о своем возможном женихе и даже тайком побывала в его комнате. И только когда составила о нем мнение, дала согласие.

Когда ее привезли в дом родителей Мурата, только перешагнув через порог, стала по-хозяйски осматривать небольшой и небогатый лесной дом. Обошла все дворовые постройки, заглянула в чуланы и кладовки и, видимо разочарованная увиденным, усевшись на отведенной им кровати, безудержно зарыдала.

Домашние сначала приняли это за естественную реакцию на разлуку с отчим домом, с родными местами. Даже сочувствовали ей и молча терпели. Но когда это продолжалось и на второй, и на третий день, терпению Бикбая пришел конец, и он со злостью бросил Забире:

– Не к добру это она так воет, убивается. Скажи ей, чтобы немедленно замолчала, ведь накликает бед.

Но невестка и ухом не повела, не видела и не слышала свекровку. Так и получилось, как будто и на самом деле призвала она горести. Через полгода, когда возвращались из гостей, Бикбай впервые признался Забире, что что-то пища ему совсем не идет, комом стоит и очень больно глотать, а еще через пару месяцев слег.

После похорон Бикбая, завершив учебу в техникуме, Мурат устроился мастером в местную МТС, а Зара, имея подходящее образование, – бухгалтером в правление колхоза.

Дни шли за днями… Находясь в полном оцепенении, Забира и не заметила, как после похорон Бикбая холодные ветры сорвали осенний охристый убор с деревьев, как лег первый снег, ударили первые морозы. Как пролетели новогодние праздники и солнце повернулось к весне, удлинились дни, постепенно снег осел, с крыш стали свисать сосульки, веселая капель зазвенела во дворе, после весенних разливов подсохли лужи, и пошла первая зелень… Так и миновал этот первый, самый трудный год. Год без хозяина, вожатого. Ведь всю жизнь Забира лишь старательно выполняло то, что скажет муж, во всем полагалась на него – он добытчик, он хозяин. И вот не стало этой твердыни, все рассыпалось. Забира без мужа совсем растерялась, и лишь малые дети возвращали ее к жизни – их нужно кормить, одевать, готовить к школе. Год еще кое-как продержались на старых запасах. Забира без устали перешивала одежды старших для младших, перелицовывала, штопала и латала, зарабатывала шитьем. И казалось, что конца и края не будет этой нужде. И опять перед ее глазами мельтешили картинки из похода с отцом в горы Алатау, опять она оказалась одна среди холодных, снежно-ледяных скалистых теснин…

Чтобы помочь в подготовке к годовщине со дня смерти Бикбая, пришла Кульзагый, ставшая в доску своей, без которой Забира так и не приспособилась бы к жизни в деревне. Она принесла продуктов из дома: все, что смогла, и они вместе стали раскатывать тесто для бешбармака, жарить баурсаки, печь булочки, отваривать мясо. За работой много говорили, вспоминали, смеялись, но чаще их глаза наполняли слезы. Искандер так и не смог расстаться со «свободной» жизнью и мотал срок за сроком. Вдобавок – яблочко от яблони… на этот путь встал и их старший сын. Поэтому у всегда веселой и внешне бесшабашной сношенницы Забиры на душе тоже скребли кошки. И когда от всех совместных горестей совсем уж становилось невмоготу, они, не сговариваясь, выходили в сенцы покурить.

– И что же мы вдвоем-то пурхаемся, Забира? Где твоя сноха, что не помогает-то?

– Кхы, помощницу нашла. Ты спроси – заглядывает ли она к нам, интересуется ли нашей жизнью? Вот увидишь – придет наша «любезная» Зара завтра вся расфуфыренная, усядется рядом с Муратом на почетное место и пальчиком не пошевелит. Повезло мне со снохой.

– Да уж, разве мы были такими? Одного сурового взгляда мужа было достаточно, чтобы все расставить по местам.

– Дык Мурат у меня такой вырос – не чета своим предкам. Не может ее на место поставить.

И запыхтели они папиросами, замолчали. Кульзагый с думами о том, что хоть и жив у нее муж, да что толку. И Забира – как дальше жить без мужа. И как будто угадав ее мысли, Кульзагый заговорила:

– Вот и год прошел, как не стало твоего Бикбая, пусть земля ему будет пухом и здоровы, счастливы будут его дети и дети их детей, амин… – Сношенницы, помолчав, провели сложенными ладонями по лицу. – Но, Забира, прошел год, ты выдержала положенный срок верности мужу…

У Забиры от этих слов Кульзагый округлились глаза – как это – год верности, а что, дальше может быть время неверности? Увидев, как Забира дернулась и удивленно уставилась на нее, Кульзагый поспешила успокоить ее:

– Я же имею в виду не измену твою Бикбаю, я даже представить себе такого не могу, такая ты у нас чистоплюйка. А имею в виду – как ты дальше собираешься жить? Ты же образованная, видная. Возраст что надо. Как говорят русские: «Сорок пять – баба ягодка опять». Ты же ягодкой осталась. Надо думать о будущем семьи, детей. Как ты их одна на ноги поставишь? Муж тебе нужен…

От неожиданности Забира выронила на пол непотушенную папиросу. Она не верила своим ушам: Кульзагый ли это говорит? Она замолчала, не зная, как ей ответить. А Кульзагый, увидев преждевременность, а может, и ненужность таких разговоров, зачастила:

– А что