Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан

шел к входу, держа автомат за приклад. Из-за Вальбоны вышел другой боевик. Высокий остановился, увидев его. Пришедший указал на скалистую площадку за лесом, потом сомкнул руку в кулак, а отставленный большой палец повернул к земле.

Йозефу стало понятно, что тот хотел этим сказать.

– Не повезло тебе, голубчик, – тихо пошевелил он губами, – я еще не погиб!

Охранник, который как раз подошел к долговязому, изобразил руками крест, чтобы подтвердить то, что знаком указал тот. Мужчины сняли маски. Они были уверены, что снаружи их никто не увидит. Дружески беседуя, они медленно отходили к дому.

Йозеф положил голову на рюкзак Яны и почувствовал ее запах. Он думал о ней каждой клеткой своего тела. В голове звучали ее слова о том, что он ее продал. Чем больше он их повторял, тем больше ему хотелось дотронуться до нее. Может быть, потому, что он давно должен был лежать со сломанной шеей на дне пропасти, Йозеф вдруг почувствовал себя отлично. Он поднял с еловых иголок наполовину пролитую бутылку и сделал несколько глубоких глотков. Одурманенный алкоголем, он улегся на спину и через просвет в ветвях стал смотреть на небо. Но звезды в ярком свете дня он увидеть не мог. Несмотря на это, он знал, что они где-то там, наверху, есть. Он закрыл глаза, засыпая, снова чувствуя себя одним из них, летящим в пространстве неизвестно куда.

XXVIII

Час волка

Со вчерашнего вечера мы лежим в подвале, куда свет проникает только через маленькое зарешеченное окно у потолка. У сына Владимира, как и у меня, рот залеплен скотчем, мы оба связаны. У двери лежит женщина, вернее, девушка с рыжими волосами. Ее двое мужчин в масках привели глубокой ночью. Говорить она не может, ее руки и ноги стянуты ремнями. Ее одежда измазана глиной, как будто она валялась где-то в лесу. Бранко, нашего кадровика из института, уводят до наступления утра. Он идет как овца. Светать еще не начало. Никто не произносит ни слова, молчат и наши тюремщики. Через час снаружи доносится слабый звук. Он приближается, усиливаясь наверху над нашей тюрьмой, потом опускается вниз. Это вертолет. Мы с сыном смотрим друг другу в глаза; у девушки, что лежит рядом с дверью, глаза закрыты. Сморщенный лоб говорит за нее. Свист вертолета становится слабее, но ротор полностью не остановлен. Я считаю секунды, из которых складываю минуту за минутой. Время в подвале тянется, как будто бы час волка должен пробить прямо сейчас. Ровно через пятнадцать минут и тридцать секунд мотор снова начинает набирать обороты. Машина улетает в том же направлении, откуда прилетела сюда четверть часа назад. Сразу вокруг повисает тяжелая тишина, как будто место нашего заключения залило грязью. Ты пытаешься из нее выбраться, а от этого падаешь все ниже и ниже. Единственное, что соединяет нас с окружающим миром, – окно. Мы все трое смотрим на него, как на алтарь из небесных светил. Если бы я мог, я сложил бы руки в молитве, но кажется, что Бог слишком далеко отсюда.

Железные оковы врезаются мне в запястья, ноги стянуты ремнями, я уже не ощущаю их. У меня чувство, что я перестал быть человеком из плоти и костей, что я лишь вещь, которая здесь, в подвале, может валяться хоть до Судного дня. Или меня тоже через несколько минут уведут, как Бранко. С чем кто заходит, с тем и уходит – это единственное, что приходит мне в голову. Доктор Фишер, конечно, будет доволен, свое получит и Арон Ходжа, которого сейчас зовут Петер Шмидт. Но что же мой сын Владимир? Я не могу смириться с тем, что лежу здесь, как Лазарь. Я пытаюсь в ярости разорвать свои оковы, но они только сильнее врезаются в мясо. Я не оставлю свои попытки, пока не сорву их с себя. Чувствую, как кровь течет по запястью в ладонь, образуя подо мной небольшую лужицу.

К счастью, время движется вперед. Я считаю его по вдохам и выдохам, делая это как можно медленнее. Сердце мое все еще бьется, легкие набирают кислород – пока что. Я считаю все, что только можно: вдох, выдох, стук сердца. Если бы было возможно, я подсчитал бы и тишину, но не знаю, как это сделать. Худшее из всего этого то, что я не могу помочь своему сыну. Думая о Йованке, я надеюсь, что она не видит нас с высоты. Снаружи начинает темнеть. Я думаю о девушке с рыжими волосами, и Владимир смотрит на нее, будто бы читая мои мысли. Она, когда не хмурится, выглядит очень красивой, но как она сюда попала и откуда, никто из нас не знает. Я предполагаю, что она тоже носитель NGX, как и мой сын. Она храбрая, потому что не глупит, только временами смотрит по сторонам своими синими глазами. Мне жаль, что она тут с нами должна ждать, когда наступит час волка. Как бы мне хотелось что-то придумать, но мои путы вынуждают меня оставаться на полу. Из лужи подо мной уже образовалось целое озеро, я предпочел бы оторвать себе руку, но такой силы у меня нет.

Я слышу стук железных дверей, из коридора раздается звук шагов. Владимир старается перекатиться ко мне, но связанные в коленях ноги мешают ему сделать это. Он лежит на боку, пытаясь мне что-то сказать через заклеенный рот. Девушка прижимается к стене, дрожа всем телом. Засовы снаружи скрипят, двери открываются. Ударил час волка. Двое мужчин в масках хватают Владимира за плечи, каждый со своей стороны. Сын не сопротивляется, только смотрит мне в глаза. Мы оба чувствуем, что это в последний раз. Холуи тянут его в коридор, девушка у двери трясется, как студень, голова ее повернута к земле. Раздается стук двери, кто-то задвигает засов. Я валяюсь в собственной крови, из глаз моих текут слезы, потоки слез. Девушка с рыжими волосами снова смотрит на зарешеченное окно. Снаружи почти совсем стемнело.

Солнце гасло над горизонтом, когда Йозеф очнулся. Он открыл глаза, не в силах понять, откуда взялся перед Вальбоной черный «мерседес». Внутренний голос настаивал: ты должен идти вперед, пока не поздно. Сердце его бешено стучало. Он был уже готов броситься вперед, но заметил еще не опустошенную бутылку. Он влил в себя остаток коньяка, как перед атакой, а потом пополз на луг.

В здании было тихо, сквозь окно у входа сиял свет. На первый взгляд строение выглядело