Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан

Йозеф стоял над Микуном с пеньковым канатом в руке, нагнулся к нему и прощупал карманы. Из одного он вытянул вязаную маску со знаком UCK и положил ее на пол рядом с двумя черными мешками. Потом он стянул с тела промасленную камуфляжную куртку и, не моргнув глазом, надел ее.

Связанный Микун неподвижно лежал под крестом. Йозеф в маске сунул мешки за пазуху куртки, потом медленно прошел между давно никому не нужными вещами и у балки погасил керосиновую лампу.

XXХ

Единый свет неба и земли

Часы показывали 21:15, когда Йозеф вышел из хижины. Лошадка послушно пошла за ним, он вел ее по дорожке, которую уже знал. Пытаясь ни о чем не думать, он слушал лесную тьму леса. Бугристая тропинка между деревьями не давала ему расслабиться. Месяц постепенно отступал перед целым батальоном движущихся туч. Его серебряные лучи слабели, пока совсем не скрылись за непроглядными тучами. Более темную ночь нельзя было представить. Он пустил лошадку вперед – звук ее копыт направлял его шаги. Йозеф думал, сколько раз до этого животное должно было ходить этой дорогой и какой груз тащило оно на спине. Но и человек не выбирает свою судьбу. Здесь, на горной тропе Албании, до него дошло, что успех в жизни зависит не от того, что человек себе желает, а от того, что он выдержит. Осуществится лишь то, что написано на звездах, только кто умеет их читать? Судьба – это загадка всегда и для всех. Не важно, человеческая или звериная. Отвага означает одно: встретиться с ней лицом к лицу. Лошадка остановилась на краю луга и фыркнула.

– Ну вот, – шепнул ей на ухо Йозеф дрогнувшим голосом. – Похоже на то, что ты боишься больше, чем я!

На равнине царила такая тьма, что казалось, ее можно было разрезать ножом. Только Вальбона светилась – единственный свет неба и земли. Из окна доносились звуки скрипки, под которые пел глубокий мужской голос. Его тоскливый тон рисовал перед глазами Йозефа дикую красоту гор, пропасти и расщелины. И в той, самой глубокой пропасти лежит чье-то еще детское тело. Его хранит Колата, та самая, которая злая.

Он медленно шел по высокой траве, направляясь к черному входу. Музыка доиграла, лошадка в наступившей тишине тихо заржала. Из развалин вышел человек с автоматом в руке, на его голове тоже была маска. Йозеф не остановился и не изменил направление, только находчиво поднял руку. Охранник тоже махнул ему, после чего вернулся на свой пост. Путь был свободен. У контейнера Йозеф привязал лошадку за вожжи. Потом проверил, все ли у него с собой: мешки, кусок каната. Ему не хватало ножа, которым он его отрезал. Обычного ножа. Он оставил его лежать рядом со связанным Микуном. Жар бросился ему в лицо, он готов был сам себе надавать по морде. Но он не мог изменить того, что произошло, этого не сможет никто из людей. Вместо этого он погладил лошадь.

– Пожелай мне удачи, – прошептал он.

Он не знал, поняла ли она его.

– Может быть, я вернусь к тебе, дружище, а может, и нет.

Он похлопал ее напоследок по шее, часы показывали 21:50, а потом вошел в Вальбону.

XXXI

Сила судьбы

Мы лежим в темноте, слезы на моем лице давно высохли. С того времени, как увели моего сына, я перестал подсчитывать все эти минуты, часы – уже поздно. У меня нет представления о времени и о справедливости этого мира. Ничто из этого для меня уже не существует. Только девушка с рыжими волосами оживляет собственным громким дыханием наше оцепенелое существование. Мы здесь погребены заживо, осуждены без Божьего благословения, без Божьего сочувствия. Ее неравномерное дыхание хорошо слышно в каменных стенах. Я слушаю его некоторое время и бездумно начинаю считать, понимая, что делаю то, чего не хочу. Я должен остановить это, отныне уже не буду думать ни о чем! Но я не могу заткнуть уши – каждый пятый раз девушка выдыхает долго, как будто жалуясь. «О чем она думает?» – задаю я себе глупый вопрос. Не знаю, почему я об этом спрашиваю, почему заставляю мозг работать. А это уже лишнее – и для нее, и для меня. Загубленные судьбы не стоит разбирать, потому что все уже произошло. Я не хочу размышлять о чужой доле – мне своей хватило. Я хочу, чтобы наступил конец этого представления, даже если оно называется «жизнь». Я желаю себе смерти, любой, лишь бы она была быстрой.

Девушка, вопреки всему, выдыхает. Может быть, это какая-то стерва. Я не вижу ее глаза, и я рад, что она не видит мои. Что бы мне сказала Йованка на то, что я дал увести сына просто так? Я провел с ней тридцать три года и пятьдесят дней. Вот, я уже снова считаю, не могу остановить собственный мозг – он превратился в неуправляемый прибор. С Владимиром наша жизнь длилась двадцать пять лет и тринадцать дней. Последняя цифра мне вообще не нравится, я снова пересчитываю все против своей воли. Сколько я в своей жизни встретил людей, не могу подсчитать, как и то, сколько я видел зверей и деревьев. То, что я инженер, теперь ничего не стоит, потому что руки мои в железных оковах. Если бы я смог их разорвать, мой сын не должен был бы… Я не хочу заканчивать эту мысль. Сейчас ночь, и сколько она продлится, никто не знает.

* * *

Йозеф шаг за шагом шел по коридору, освещенному только зарешеченной контрольной лампой у потолка. В камуфляжной куртке, сгорбленный, как пантера, в черной вязаной маске, приблизился он к первым дверям, которые были закрыты на железную задвижку. Те единственные, что находились справа, были приоткрыты. Сверху из бара доносились приглушенная музыка и невнятные пьяные голоса. Он почти не слышал их, готовый к прыжку, способный сделать что угодно, лишь бы выжить. Он хорошо ориентировался в пространстве, которое позавчера прошел. Инстинкт вел его туда, где было открыто. В полутьме он споткнулся о канистру с бензином, которая и не двинулась. Рядом с ней стояла вторая, точно такая же. Он приподнял ее – она была полной. Только теперь он заметил, что у других дверей справа засов тоже не был задвинут. До него дошло, что если Яна где-то тут и жива, то она будет находиться в камере,