Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан

уничтожит мужик в зарослях. Да даже случись что-то, он готов был сделать все, что в его силах. Судьба, покажи свою силу, и ты, Боже, дай силу жить! Но и Яна понимала, что у них это выйдет или сейчас, или уже никогда, поэтому крепко держала язык за зубами. Она чувствовала под собой упругий хребет, движение копыт и суставов, запах лошадиного тела. Охранник пока не появился у фасада развалины. Только листья зарослей нашептывали свою равнодушную песню. Йозеф шел точно так же, как лошадь, склонив голову к земле, при этом внимательно следя за происходящим. Он хорошо знал, что настоящая опасность приходит не тогда, когда ее ждешь, но помочь себе ничем не мог.

Музыка на лугу усилилась, свет из Вальбоны освещал ему дорогу. Может быть, им улыбнется счастье, может быть, охранник проспит эти несколько десятков метров, которые оставались им до леса. В конце концов, и мужчины из Армии освобождения не железные. Он улыбнулся этой пустой мысли и сделал несколько следующих шагов. Ветки под каменным входом раздвинулись, у Яны, привязанной к лошадиному хребту, остановилось дыхание, сердце ее бешено билось. Йозеф на ходу медленно обернулся. Охранник смотрел на него от дверей руины и молчал…

XXXII

Последнее танго

Я иду по темному коридору искать своего сына. Закрываю комнату, где мы были в заточении всего несколько минут назад, тихо задвигаю железный засов. Сверху доносятся приглушенные звуки скрипки, протяжная мелодия сопровождает меня в ту единственную комнату, что находится с левой стороны. Перед ней на полу стоят две канистры. Я приподнимаю каждую, они полны. Красноватый свет в коридоре теперь сменился на приглушенно-фиолетовый. Я прохожу возле стола, кто-то положил на него белую простыню. Я чувствую, что ноги мои снова одеревенели, вижу собственными глазами все эти ножи и наконец пилку. Меня тошнит, но я сдерживаю рвоту. Сдерживаю, потому что должен двигаться дальше. Только мозг дает окаменевшему телу силу двигаться. Кто приказывает мозгу, понятия не имею. На полу за мной стоит серебряная посудина. Для чего она нужна, не знаю. Сзади у стены – канапе, его плохо видно в полутьме.

Луч света падает на раскрытый дневник, кто-то положил его на пластиковую полку. Не знаю почему, но я иду к нему. Мне не хочется читать его, но я должен. Листать его не надо – он открыт. В ряду имен последним написано имя моего сына Владимира. Красное обозначение NGX мелькает у меня перед глазами, в пометке справа в колонке «Источник» написано P. S. – как Peter Schmidt (Петер Шмидт), он же Арон Ходжа. Обозначенная дата – 25.8.2008.

Я смотрю на часы, уже на день позже – 26.8, время – 00:10. Я встряхиваю их, чтобы проверить, не сошел ли с ума я или сам Господь Бог. Прикладываю их к уху – тикают. Действительно – полночь уже миновала. Я опоздал. Наверху начинают играть чардаш. Я стою, как соляной столб, потому что на этом сраном свете я остался один. У меня отняли сына, отняли мою Йованку – все самое дорогое. Мои глаза уперлись в стальную переноску. Я делаю три быстрых шага к нему и возвращаюсь. Теперь я могу безопасно уложить регистрационную книгу в стальную посудину. Я делаю это на тот случай, если выживу. В голове моей родилась безумная идея, остается только ее исполнить.

Я выхожу из комнаты, запираю ее за собой. Смотрю на двери напротив, они приоткрыты. Там тихо, как в морге, хотя чардаш наверху набирает темп. Мои глаза смотрят на две канистры бензина. Непонятно, зачем их привезли. А вот зачем они нужны мне, я знаю. Мысленно измеряю расстояние, подсчитываю, сколько литров понадобится для подвала. Тихо иду к железным дверям, тихо их открываю. На ступеньках лежит пьяный в маске. Музыка играет громко, когда я тяну его в подвал; он упился в доску. Стягиваю с него зеленый пиджак и штаны, мгновение – и я переоделся.

Наверху тихо, кто-то стукнул по столу, по нему покатился стакан, упал на пол.

– Так запусти уже что-нибудь!

Я не понимаю албанские слова, жду. На полу возле человека в исподнем лежит балаклава, вероятно выпавшая из его кармана. Я натягиваю ее на голову, он глупо смеется. Наконец зазвучала музыка, не знаю, почему именно «Только к Тебе, Боже мой»[39]. Оркестр звучит, заставляя каждую клетку моего тела дрожать. «Только к Тебе, Боже мой, только ближе к Тебе». Я разливаю бензин по полу, начиная по порядку, с черного входа, лью его по земле и по стенам, у морга останавливаюсь, закрываю его двери на задвижку. Музыка меня подгоняет, но я, как инженер, должен продумать все до последнего пункта.

* * *

Йозеф стоял в лесу возле лошади с грузом, завороженно глядя на светящиеся окна Вальбоны, и слушал музыку. В последний раз он слышал ее на похоронах своей матери, поэтому она так пронзила его. Он не заметил, как лошадка тихо заржала.

– Все в порядке, – шепнул он, бросил маску на землю, все еще глядя в том же направлении.

– Отвяжи уже меня! – Яна, лежащая головой вниз, начала вертеться на седле. – Давай, иначе я описаюсь тут!

Он расстегнул ремни, стащил ее с седла. Музыка утихла. Лошадь снова тихонько заржала. Яна сорвала с себя пластиковый мешок для трупа, села на корточки, укрыв голову в ладонях.

* * *

Я снова стою над незнакомым человеком, положив рядом с ним пустую канистру. Беру в руки другую, полную. Жду следующую песню, верю, что она будет так же прекрасна, как та, что сейчас прозвучала. Заиграла скрипка, началось последнее танго. У мужика на полу длинная морда и черные растрепанные волосы. Он выглядит как Люцифер, только рогов не хватает. Он спит как чурбан или на самом деле упился до смерти? На всякий случай я лью из канистры ему на грудь и на голову, бензин стекает по его вискам на бетон. Женский голос по-албански поет в такте четыре четверти, южная капелла играет вовсю. Я выступаю по ступеням на подмостки сцены по имени Вальбона. Важно, чтобы все бетонные блоки были политы бензином. А я уже на досках, тут начинается свет. На голове у меня маска, и я поворачиваюсь в ритме жгучего танго вокруг стола. Вместо партнерши я сжимаю в руках канистру. Мужчины у стола что-то кричат мне, их там четверо. Масок на них нет, перед ними семь выпитых бутылок албанского коньяка. На одном из них вместо униформы