Сны наяву - Лора Хэнкин

По мере роста популярности шоу он сердился все больше. Иногда он кричал, что я склонила его ко греху, а теперь забуду о нем. Как он мог доверять мне, когда я лгала всем остальным, что все еще девственница? Может, люди заслуживают знать, кто я на самом деле?

Я сказала ему, что беспокоиться не о чем. Лгать – как плавать. Когда делаешь это в первый раз, беспорядочно открываешь рот и думаешь, что захлебнешься. Однако побольше практики – и ты делаешь это уже даже не задумываясь. Не доверяя мне, Лукас был прав. Я влюбилась в другого. Я больше не могла даже допустить мысль о браке с Лукасом, когда в мире есть Ноа.

Все началось с цветов, которые как по волшебству стали появляться в моем трейлере после смерти отца. Желтые тюльпаны, такие яркие, все остальное казалось серым рядом с ними. Тогда люди наперебой предлагали мне что-то – кто вот этот проклятый дневник, кто поплакаться им в жилетку, но, понимаешь, это все выглядело… «Видишь, что я для тебя делаю? Когда ты станешь самой большой звездой в мире, вспомни, что я был рядом с самого начала!» – вот что я слышала во всех этих предложениях утешить меня.

Однако к этим цветам никаких посланий не прилагалось.

Я старалась, чтобы они прожили как можно дольше, переставляла их с места на место, чтобы им досталось побольше солнца. Когда они окончательно завяли, я чуть не расплакалась. Но на следующий день тюльпаны исчезли. Их сменили ромашки. Они тоже были желтыми, мой любимый цвет.

Цветы появлялись по вторникам. Поэтому на третьей неделе, выйдя из трейлера, я отошла недалеко и немедленно повернула назад. Я успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ноа заходит в мой трейлер с охапкой подсолнухов в руках. До того момента появление цветов выглядело очень загадочно, но, увидев Ноа, я поняла, что внутри себя я уже знала ответ на эту загадку.

В тот вечер я позвонила ему. Мы и раньше разговаривали по телефону, но почти всегда в режиме конференц-связи с тобой и Лианой или обсуждали что-нибудь, связанное со съемками.

– Я знаю, – сказала я, когда он взял трубку.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответил он, а потом случилось нечто забавное и странное.

Ты, наверное, слышала про людей с ярким зрительным воображением, которые, представляя себе что-то, видят объект очень детально? Ты говоришь им: «Подумайте о яблоке», и они буквально видят его, вплоть до сверкающих капелек воды на кожуре. Я никогда не относилась к числу этих людей, в моей голове появлялось только понятие «яблоко», но картинка – никогда. Но когда Ноа заговорил, я слышала его голос и видела его лицо, как будто он был рядом со мной.

– Спасибо. Подсолнухи – мои любимые цветы сейчас.

– Они прекрасны, не так ли? – с энтузиазмом отозвался он. – Я могу рассказать тебе, как заставить их простоять как можно дольше, я знаю самый эффективный способ. Но только если тебе это интересно, потому что я знаю – ты не просила эти…

– Расскажи мне, – ответила я, и мы повесили трубки только полтора часа спустя.

Второй раз я позвонила ему, когда мы вернулись в Лос-Анджелес после съемок в Нью-Йорке. Мы тогда забрались на гору в том парке, и когда мы стояли вдвоем на вершине, Ноа сказал мне, что я самая удивительная девушка, которую он когда-либо встречал. Когда он снял трубку, я сообразила, что не придумала повода позвонить ему. Он произнес мое имя, и я запаниковала, а потом выпалила:

– Я тут подумала о птицах!

– О плачущих горлицах? И что же ты подумала?

– Ну… – я запнулась. – Как ты думаешь, что произойдет с одной из птиц, которая была счастлива, если с ней вдруг случится что-то действительно плохое?

– Что именно?

– Например… она потеряет что-то, что ей дорого. Как ты думаешь, эта потеря изменит ее? Уничтожит ли это красивую, счастливую, полную надежд часть ее души?

Он обдумал мой вопрос. Я намотала шнур телефона на палец и легла на кровать, представляя, что он тоже разговаривает со мной из постели.

– Нет, – сказал он. – Не думаю. Возможно, она просто сможет лучше понимать жизнь, но этой важной части себя она не лишится.

– Правда?

– Да. Какое-то время будет тяжело, но эта прекрасная часть ее будет достаточно сильной, чтобы вернуться.

Интересно, а плед у него мягкий? А чем пахнет его постель? Мама Лукаса стирала постельное белье раз в две недели. Наверняка Ноа стирал себе сам, может быть, раз в пару месяцев. Он был мальчиком, но не неряхой. Спать целый год на одном и том же белье, усыпанном крошками, он все же не стал бы. А если в его постели спит кто-то еще, наверняка Ноа, всегда такой внимательный к другим, меняет белье еще чаще. Но мне не хотелось думать, что рядом с ним спит какая-то другая девушка.

– Я думаю, ты прав, – сказала я. – Это как… Бывает время для грусти, а бывает время надеяться на лучшее, как идиотка, хотя все на свете против тебя.

– Да. Есть время надеяться на лучшее, как идиот, хотя все на свете против тебя, – повторил он.

Мы стали созваниваться каждый вечер. Я засыпала с трубкой, прижатой к уху; Ноа всегда оставался со мной до конца, ждал, пока я отключусь, никогда не бросал трубку первым. Будет ли он ждать меня и в других случаях? Иногда мы болтали о птицах, придумали персонажей и целое путешествие, которое они предприняли. Однако Ноа выслушивал меня и когда я рассказывала об отце. Он не пытался сделать вид, что не понимает, каково это, потому что у него тоже умерла собака или дедушка, и ни разу даже не заикнулся, что таков был Божий план. Он слушал, и рассказывал мне, что сам помнил о моем отце – что он был таким веселым, просто освещал комнату, когда в нее входил, и что такой же свет есть и у меня, так что в некотором смысле мой отец все еще жив.

Для всех остальных мы были звездами, и мы ослепляли людей нашим сиянием. Но поскольку мы оба сияли одинаково ярко, это теряло значение. Мы могли видеть друг друга настоящими. Была ли у тебя когда-нибудь такая любовь, которая казалась благословением небес? Иногда, когда Ноа уезжал куда-нибудь без меня, я сходила