Сны наяву - Лора Хэнкин

когда Лукас дергался на мне. В дневнике были подробности, о которых я никому не рассказывала. Неужели я сделала эти записи во сне, вставала с кровати, как заколдованная, и изливала в дневник полуправду, полукошмары? Нет, кто-то пытался уничтожить меня. Кто-то следил за мной, придумал и записал свою версию моей жизни, чтобы продать ее прессе, и я не могла понять зачем.

И вот это – самое страшное, что приносит с собой известность, не так ли? Люди думают о тебе, даже когда ты этого не хочешь. В любой момент какие-то неизвестные тебе люди думают о тебе, хотят обладать тобой или разрушить твою жизнь.

Не обращая внимания на косые взгляды и заинтригованный шепот, летевший мне вслед, я пробилась сквозь толпу к Ноа. Сердце колотилось как бешеное. Я нашла его руку и взяла ее.

– Пожалуйста, скажи мне, что все это неправда, – произнес он, ловя мой взгляд своими голубыми и испуганными глазами.

– Ничего из этого я не писала, клянусь тебе, – ответила я.

Люди сбились в кучу вокруг нас. Ассистент режиссера объявил, что мы должны начинать выступление.

– Но это правда?

– Нет! – я крепко сжала его руку. – Я не ненавижу тебя.

Ноа все еще не отводил взгляд. Лицо его было белым, искаженным от боли. Он хотел верить в то, что я говорю.

– Я… Я люблю тебя.

Я хотела сказать это позже, когда стану по-настоящему свободна, но мне понравилось, как это прозвучало, и я повторила:

– Я люблю тебя.

– Правда? – спросил он.

Надежда и сомнения ясно отражались на его лице.

– Самая настоящая. Я думаю, что ты – любовь всей моей жизни.

– На сцену! – крикнул ассистент режиссера

– Мы можем поговорить об этом после выступления. Но, пожалуйста, доверься мне.

– Я тоже тебя люблю, – сказал Ноа. – Я так сильно тебя люблю.

Он бросил на меня последний взгляд, а затем побежал к выходу на сцену.

Меня понесло толпой к тому выходу, откуда была должна начать я; казалось, что все это происходит не со мной. Никто из тех, мимо кого меня проносило, не выглядел удивленным. Как будто они все время знали и вот наконец получили подтверждение. От маминой пощечины у меня гудела голова. И ее я тоже заперла в крошечный отсек внутри себя, чтобы открыть его после окончания шоу. Все это происходило с Саммер из Дневника, а не с Реальной Саммер.

Реальная Саммер не потеряла Ноа. Значит, с ней все будет в порядке.

Мне и раньше доводилось вести себя взбалмошно, откалывать номера, да – от безобидных, вроде того «как это будет весело, перекрасить всю твою квартиру в другой цвет!», до глупых, вроде той ночи в Нью-Йорке, когда мы завалились в клуб и я была так счастлива, что хоть раз не была в центре внимания, что переборщила и напилась вдрызг. Но за два сезона съемок сериала я научилась сдерживать свои настоящие чувства и улыбаться на камеры. Так что выступление шло хорошо. Мой голос был чистым и сильным, танцевальные движения давались легко. Зрители еще не знали, что случилось.

В какой-то момент, когда у Ноа было соло, я убежала со сцены на пару минут. Гример освежил мне макияж, избегая смотреть мне в глаза, и ушел сразу, как только сделал все необходимое. Я заметила, что мистер Атлас стоит в кулисах и смотрит на меня. Должно быть, он все слышал, кто-то пробрался в VIP-ложу и прошептал ему на ухо ужасную новость.

А ведь он уже пару раз приглашал нас с Ноа к себе домой на ужин, по-домашнему, только с женой и сыновьями. Я не рассказывала тебе и Лиане, потому что знала, что вы будете безумно завидовать. Твоя зависть всегда была такой очевидной, что я чувствовала себя виноватой. На ужинах мистер Атлас рассказывал, какие грандиозные у него планы по развитию нашей франшизы, и о том, как он гордится нами. Он вел себя очень по-отечески. Мой собственный отец поверил бы мне, если бы я ему все объяснила – может, и мистера Атласа мне удастся убедить?

Я подбежала к нему.

– Мистер Атлас, не знаю, что вы слышали, но я ничего из этого не писала, клянусь. Кто-то выкрал у меня дневник после того, как я сделала первую запись. Они все это выдумали.

У него перекатились желваки на скулах. Там, где мы стояли, царил полумрак, но тут свет прожектора описал широкую дугу через сцену, его свет залил нас на несколько мгновений, и я отшатнулась назад, увидев выражение его обычно спокойного лица. Ненависть. Глубина этого выражения ужаснула меня. Он отвел взгляд. Ну да, он просто не мог на меня смотреть. Потому что не верил мне. Потому что никто не верил, кроме Ноа.

– Просто вернись на сцену и постарайся не раздеться там, – сказал он и ушел.

Я побежала обратно – пора было исполнить мое соло. Господи, еще немного, и все закончится. Я пропела свою партию, и Ноа вернулся на сцену. Шоу стремительно приближалось к поцелую и последней песне. Но что-то было не так. Он избегал моего взгляда.

Мой ужасный недостаток – я никогда не теряю надежды. Неважно, как часто мир смеется надо мной, неважно, как часто я оказываюсь на дне. Каждый раз, когда я отправляюсь в реабилитационный центр, я верю, что уж на этот раз все получится. Каждый раз, когда меня несет я верю, что смогу остановиться. После смерти отца именно Ноа помог мне снова испытать надежду, и поэтому там, на сцене, хотя он смотрел не на меня, а куда-то за мое плечо, я верила, что у нас все будет хорошо.

Надеясь на лучшее, как идиотка, хотя все на свете было против меня, в прямом эфире я шагнула вперед, чтобы поцеловать его.

А он отвернулся.

Я почти ударилась о его грудь, уткнувшись в нее носом. И в этот момент, пока я не отлепилась от него, чтобы хоть как-то продолжить шоу, в моей голове столкнулись несколько чувств.

Первое – замешательство.

Я не знала, что изменилось, пока мы танцевали. Однако я поняла: он выбрал поверить написанному в дневнике, а не мне. Но так ли уж сильно написанное расходилось с правдой? Я действительно манипулировала людьми, держала их в неведении, чтобы самой оставаться в центре внимания. Я не смогла сдержать обещание, которое дала Богу, да и для Ноа свою невинность я сохранить не смогла. И теперь я была ему настолько отвратительна, что он не мог даже притвориться, что хочет прикоснуться ко